РАССТРЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Когда-то меня связывала большая творческая дружба с редактором «Независимой газеты» Виталием Третьяковым. Но после того, как его орган купил Березовский, Третьяков мне вдруг во всяком творческом и человеческом контакте отказал.

Но следом я опять пробрался со своей статьей за еще негласно сомкнутые передо мной двери – за что схлопотал там уже письменный запрет на мое злое слово навсегда. Опубликован он был под заголовком «“НГ” ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ»:

«...Чем руководствовались сотрудники “НГ”, принимавшие решение о публикации этого текста, лично мне знать неинтересно, а читателям даже вредно.

Как главный редактор “НГ”, я заявляю, что за всю историю нашей газеты ничего столь безобразного у нас не печаталось.

В связи с этим я приношу свои личные и от всей редакции извинения читателям. Разумеется, отныне опусы г-на Рослякова никогда уже не появятся на страницах “Независимой газеты”.

Виталий ТРЕТЬЯКОВ».

Читающая публика, естественно, была заинтригована. Не только за историю этой газеты – пожалуй, ни один еще главный редактор не каялся печатно так, как Третьяков в своем проникновенном «Извинении». Хлестать для собственного покаяния других – до крови, до потери безобразия – это естественно, это нелюбопытно даже, это таков у нас уж генный код. Как на себя-то поднялась рука? – вот что дивило.

Я тоже был, признаться, поражен разгоревшимися тогда страстями. В ответ на мою статью в «НГ» «Раскрытый заговор» явилась масса круглых столов, писем трудящихся и гневных отповедей на «Эхе Москвы», в «Московском комсомольце», «Общей газете», «Новых известиях» и так далее. «Независимая» из номера в номер бичевала себя подборками откликов, где словно из пучин всплыла вся якобы отмершая в демократическом обиходе – ан в лучшем виде выжившая лексика:

«Не просто графомания, а оскорбление...» «Нагромождение  лжи и клеветы...» «Абстрактный плюрализм в надежде угодить и вашим, и нашим, от которого выигрывают негодяи...» «Советский фашизм, означающий фашизм в квадрате...» «Вход в журналистику должен быть категорически заказан...» Ну и тому подобное.

Конечно, всей интриги, порожденной тайнами нашего мадридского двора, простому, непридворному и близко автору как я, постичь нельзя. Но кое-что, довольно любопытное, мне все же удалось узнать. Но прежде чем сказать, как бесподобно ларчик открывался, надо поведать кой-какую предысторию.

Мой старый друг поэт Сергей Алиханов выпустил довольно неожиданную книгу. Толстый фолиант, без малого 700 страниц, был запрятан под скупым названием «Судебный отчет». И заключал в себе стенограмму судебного процесса 1938 года по бухаринско-троцкистскому блоку.

Этот процесс официально был открытым, и частично его материалы печатались в наших газетах той поры. Но дело до того объемное, сложное, что доныне для широкой публики оно – белое пятно. Хотя и получила наибольшее хождение гипотеза, что все было сфабриковано, а комиссия Яковлева всех осужденных по нему, за исключением Ягоды, оправдала. Но на основании чего – этого опять же не узнал никто.

История же алихановского издания слегка напоминала детектив. В 1938 году стенограмму процесса разослали по управлениям НКВД страны, но затем был дан приказ вернуть все номерные экземпляры в центр, а в отдаленных местах уничтожить. Но один храбрец свой экземпляр припрятал, уже спустя десятилетия передал его внуку и завещал когда-нибудь опубликовать этот предельно откровенный документ эпохи.

Внук, доверяя Алиханову его издание, просил до выхода в свет тиража о нем помалкивать – как и фамилии своей не разглашать. В итоге всех этих предосторожностей книга и вышла под таким не говорящим лишнего названием.

Эту преамбулу я предпослал своей заметке, представлявшей собой рецензию на названную книгу. А дальше достаточно подробно пересказал фабулу процесса, на котором Бухарин и его подельники обвинялись в попытке расчленения СССР, подготовке иностранной интервенции и «дворцового переворота» против Сталина и его присных. И предложил будущим читателям книги «сличая массы показаний, аргументов, попытаться, заняв место беспристрастного судьи, решить, что правда, а что – нет».

И, следуя объявленной у нас свободе слова, понес эту заметку по редакциям, где она сразу возбудила интерес. Поскольку документ, который я цитировал обильно, издавал ласкающий редакторские ноздри жареный душок, источник тиража.

Но у той свободы есть еще экономическая подоплека. Газеты, воспевающие конкуренцию и рынок, в натуре существуют у нас не по законам рынка, а из мошны какого-либо толстосума. И потому размеры тиража у них играют роль такую же примерно, как размеры бюста у красавицы, взыскующей симпатий покровителя. Чем больше – тем на большее можно кошелька и выставить; хотя есть, как известно, и любители миниатюр. Но вот не потрафишь золотому тельцу если – при любых размерах пролетишь. Этим тельцам в итоге, как я мог понять, моя заметка-то и не трафила.

Но мое дело – тоже предлагать свое, авось где-то да глянется. И я припомнил, что в «Независимой газете», куда мне еще не закрыли гласно вход, у меня был приятель Игорь Зотов, заместитель Третьякова по книжной полосе. Как раз по моему жанру – и я отнес статью ему. Он добросовестно ее прочел и пообещал подготовить к публикации.

Готовилась она целых полтора месяца. Призванный эксперт скрупулезно изучал текст – и я весьма подозреваю, что такую обширную, на всю полосу статью, да еще под моей сомнительной фамилией, не мог не изучить и Третьяков.

И вот она печатается – и вызывает бурный интерес, целое, как мне рассказали, нашествие в редакцию за этим номером газеты. Смели все экземпляры из отделов, еле удалось оставить что-то для подшивок. Но страшная гроза тем временем уже собиралась впереди.

Звонит мне через несколько дней Зотов: слушай, тут говорят, что этот отчет уже до Алиханова был издан. Ну и что, спрашиваю я, из этого? А из этого, говорит он, выходит, что ты всех надул, это никакая не сенсация, а провокация.

Я говорю, что я, во-первых, и не утверждал, что не было других изданий. А только рассказал историю этого, как мне ее издатель рассказал. А во-вторых, к Алиханову за этой книгой уже кинулись ученые-историки, профессора, в том числе МГУ, в том числе профессор Нью-Йоркского университета Стивен Коэн, председатель Бухаринского общества, самый известный в мире дока по Бухарину. Он книгу приобрел и сказал, что такого полного издания еще не было, а были сильно усеченные и искаженные – и все они в его библиотеке есть.

Ты, говорит Зотов, тогда все это напиши, чтоб было чем прикрыться. А вообще тут что-то странное с твоей статьей, я сам пока всего не разберу.

Но ничего писать вдогон уже мне не пришлось. Так как затем и началась та показательная порка, когда уже не только в «Независимой», но и в любой другой порядочной газете мое отмеченное чуждым плюрализмом слово появиться не могло.

А еще до этого аутодафе, старт которому дал академик Яковлев в «Общей газете», произошел такой вроде забавный в наше время эпизод. К издателю явилась за книгой дама, назвавшаяся сотрудницей яковлевской комиссии. И объявила, что весь гнусный замысел моей статьи раскушен и что в поганый порошок теперь меня уже сотрут. И будущее показало, что не так уж был ее наезд смешон.

Лупить меня взялись, по всем коварным правилам нетленной инквизиции, не в глаз, а в бровь. То есть вцепились перво-наперво в ту вышеприведенную преамбулу. Лучше всех это представил Третьяков в его пронзительном по искренности «Извинении»:

«Есть конкретная и громадная ошибка “НГ”, на страницах которой появился этот текст. Спорить о его содержании неинтересно и бессмысленно. Хотя бы потому, что автор выдает за раритет то, что сотни тысяч читателей, в том числе и я, держали в руках до всякого Рослякова. Человек, ошибающийся в столь элементарном, вряд ли может претендовать на “переосмысление” исторического процесса...»

Хороший анекдот есть, как один тоже ошибся: хотел, извиняюсь, пукнуть – а наделал куда большее... Но пусть я и ошибся, хотя тогда вместе со мной в элементарную ошибку впал и уже названный мировой авторитет профессор Стивен Коэн. Но суть не в этом; главное, что от этой, может, справедливой, может, нет, ничтожности и плясала вся дальнейшая логическая пирамида. Ах книга – не раритет, ну, значит, и все в ней – брехня. И автор рецензии – брехло, и никакого бухаринского заговора  не было, – но это еще только первый ход.

Следующий делает знатный как при коммунистах, так и при демократах публицист Аркадий Ваксберг. Он, как раз и преуспевший, в терминах их стороны, угодить и нашим, и вашим, дополняет третьяковскую искренность своей змеиной проницательностью: «Автор не так глуп, как хочет показаться!» «Эта рекламная “завлекаловка”, – яснее формулирует его посыл “Общая газета”, – пахнет большой кровью».

И дальше уже бьет, устами Яковлева, логический апофеоз – не скрою, отчасти даже лестный для меня по отводимой мне в текущем политическом процессе роли. Уже я, этот «всякий» и неинтересный никому, чудесно превращаюсь в некую могущественную силу – «скорее нацизм, чем муссолиниевский фашизм», «140-150 фашистских газет», оплот национальной розни и резни, откуда растут ноги абсолютно всех нынешних бед:

«Потерпев два поражения в двух фашистских путчах 91-го и 93-го годов, они, – это я, значит, – увидели, что если еще раз пойдут в открытую, то их на самом деле запретят... Они, – это опять я, – из одного гнезда – фашизм и большевизм... Они, – и это я, – почувствовали, что парламент, власть, суд, прокуратура – это их защита и надежда. Орут больше всех о законности, свободе слова. Они даже на меня подавали в суд...»

Ну и за этот безобразный ор в пользу законности – все ж бывший член Политбюро ЦК КПСС, а не какой-то «всякий» мою персоналку разбирал – уже оргвыводы: публичное символическое сожжение и запрет на деятельность в подначальной, называемой свободной, прессе. И из всех тех изданий, где я мог зарабатывать на жизнь своим пером, меня выкидывают моментально.

Но замечательно, что когда Яковлев еще служил в большевиках, то бишь в фашистах, по его определению, и возглавлял у них идеологию, мне от него досталось тоже. На редколлегии тогдашней «Правды» один ее тогдашний член объявил, что яковлевской службой вынесено мнение больше меня в той еще прессе не печатать никогда. Только тогда мне вешали антисоветчину, антифашизм по-нынешнему. После того ж, как академик скинул выгодно свой партбилет, а мне, сроду безбилетнику, досталось и от наших, и от ваших, – воплощением того фашизма, главным идеологом которого был он, стал я.

То есть еще не понимая, как, но как-то я угодил своей статьей во что-то потайное за кулисой, что тотчас и пустило в ход весь страшный механизм. Причем спех с запуском процесса, в котором, не в пример бухаринскому, имели слово только обвинители, обставившие по суровости наката самого Вышинского, не дал им даже толком глянуть в сами тексты.

Например на круглом столе на «Эхе Москвы» того же Вышинского, гособвинителя на бухаринском процессе, упрямо называли, вместо Ульриха, судьей. А главным аргументом для всего избрали, наподобие универсального разводного ключа у слесаря, такой: параноидальное сознание. «А почему Бухарин на глазах мировой прессы топил себя и сознавался в заговоре?» – «Параноидальное сознание». – «А почему Росляков признаниям Бухарина поверил?» – «Параноидальное сознание». Таким путем какой-то признанный демократический историк, фамилии которого я не запомнил, и развел все по своим местам.

И тут, конечно, поневоле возникал вопрос. Почему все же какая-то рецензия на книгу, давным-давно известную, как с нажимом повторяли все, зажгла такой сыр-бор? Академики, профессора, цвет публицистики: Яковлев, Ваксберг, Марк Дейч, Рой Медведев и прочие, – словно по крику «Фас!» напали всей армадой на какого-то, как сами же твердили, графомана, неофита, «выплывшего из алкогольной безвестности»?

Ведь нынче уже пишутся такие жуткие разоблачения – хоть святых вон выноси! При этом и разоблаченные злодеи в ус не дуют, и армады в бой не прут. Почему ж именно Бухарин, всего один из соучастников того же большевизма, что, значит, хуже фашизма, явил собой какую-то священную корову для армады?

Потому, как мне показалось по формату и наквасу всей кампании, что признание Бухарина изменщиком, осужденным по заслугам, банкротит саму генеральную идею кампанейцев. Вся суть которой в том, что сталинизм, рубивший не изменщиков, а праведников – это такое абсолютное зло, ради расправы с коим допустимо абсолютно все. Любое воровство, любые горы трупов, вплоть до уничтожения самой страны, лишь бы не было – но не войны, как внушалось прежде, а сталинизма.

Могу еще для смеха сообщить о реакции тех мрачных сил, козлом воплощения которых меня выставил мой исторический гонитель. Один видный патриот мне так сказал: «Когда мы придем к власти, тебя за то, что сотрудничал с погаными газетами, повесим. Но за Бухарина посмертно наградим».

Но коль уж из меня в итоге сделали какого-то публичного мерзавца, обвинив и в паранойи, и в расчетливой попытке показаться самого себя глупей, и в плюрализме, и в фашизме, и в разжигании свободы слова, и даже в покушении на честь Жанны д’Арк (Виктор Шейнис), – позволю себе слегка обмолвиться в порядке самооправдания по существу предмета.

Та книга досталась мне не вследствие какого-то чудовищного заговора, а – хоть верьте, хоть нет – чисто случайно. И больше всего впечатлила восстающим из ее стенографической объемности ощутимым духом той эпохи – в ремарках, интонациях, пикировках действующих лиц, во всей перемываемой дотошнейше фактуре. А Сталин и его эпоха сделались нынче для нас – это витает в воздухе и носится на митинговых транспорантах – действительно живее всех других.

Думаю, и потому, что наша история пошла как бы вторым заходом на те же самые, причем все более кровавые и явно не случайно выпавшие нам под ноги грабли. Каким бы темным ни сочли меня блиставшие в заглазной драке оппоненты, я нипочем не соглашусь с их главным постулатом. Что кровь при Сталине – это злой произвол отдельной кучки негодяев, а при текущей демократии – какой-то, чуть не до оргазма сладкий, фатум, «объективные процессы».

И там, и там свои реальные и объяснимые – но так покамест убедительно не объясненные, а потому не снятые – причины есть. И в том, что при усатом Сталине в СССР было ужасное количество невинных и виновных заключенных – аж под миллион. И в том, что при безусых Ельцине и Путине – тех же виновных и безвинных только в России в лагерях за миллион, по самым  скромным данным.

В ту мрачную эпоху, как мы читали еще в капитальных книгах и журналах, люди по ночам при шорохе за дверью приходили в дрожь. Теперь, в такую светлую, что перестали вообще читать о чем-то кроме нижнего белья и нового хахеля Маши Распутиной, те же ночные ужасы и темные убийства среди бела дня уверенно вернулись в жизнь. И по части без вести пропавших, слежек, пыток – те же поразительные, в их видоизмененной узнаваемости, совпадения. Что никому и близко не входило в голову, когда ломали окончательно и погребали старый культ – чтобы сейчас же, причем даже теми же руками, возвести культ новый.

Но вышло как в воистину пророческом фильме «Покаяние»: именно то зло, что с такой страшной силой хоронили, персонифицируя его со Сталиным, и не захоронилось. Все зубья, обагренные уже текущей, свежей кровью, опять вылезли из-под земли. Поскольку дело, очевидно, не в фамилии, и даже от перемены строя и уничтожения самой страны дремавшее где-то подспудно зло не уничтожилось. А наоборот заполыхало снова истребительным огнем. Но почему? В чем корень зла – вместо которого, как уже явно видно, вырвали что-то, что не следовало вовсе вырывать? Вот в этом суть – а не в каких-то левых спорах, раритетна книжка или нет.

В ней есть над чем подумать в этом плане, отрешась от непотребной злобы и того, и нынешнего дня. Когда во время войны Севера и Юга в США Авраам Линкольн приказал расстрелять всех поголовно жителей вражеской деревни, кто-то его спросил: «Но маленьких детей за что?» Великий борец с рабством дал ответ, вошедший аккурат в историю: «Из гнид вырастают вши». Конечно, за такую откровенную, но и предельно адекватную времени жестокость и его можно было б лихо запинать в гробу. Но наши антиподы, раскинув их прагматичными умами, своего сурового героя густо пролитой им кровью поливать в гробу не стали. А даже нарекли им свой традиционно президентский лимузин.

У нас пока кого и за что можно или нет пинать в гробах – вопрос неустоявшийся. И в том, что идеологические копья то и дело скрещиваются на родном погосте, вороша былое – еще не вижу я греха. Но нет паскудней пропаганды, которая пинанием вчерашнего, действительно начертанного кровью, оправдывает и плодит сегодняшние кровь, насилие, грабеж и разорение родной страны.

Мне лично кровь любая, и при ваших, и при наших, ненавистна. И вся моя, наивная, быть может, цель была подвигнуть добросовестных историков открыть закрытый от нас толщей всякой пропаганды процесс века. То есть не в том псевдоключе: давило или нет следствие на фигурантов, – что несерьезно, на то и следствие, чтобы давить, вскрывая истину, всегда. А докопаться впрямь до всей намытой им фактуры. Отсюда уже и судить, откуда шло это доселе неопознанное нами зло, которое уже само хоронит нас.

Кстати именно так многие меня и поняли. Тот же Стивен Коэн, профессор МГУ Ричард Косолапов и другие сообщили о своем намерении поднять и именно эпизодически исследовать бухаринское дело. И больше всего реальных писем в «Независимую газету» имели смысл, как раз обратный тиснутым подборкам. При этом часто начинались так: «Хоть я и убежден, что моего письма не напечатают, но...» И как цинично мне сказали, дабы не разубеждать писавших, действительно печатать этот самотек не стали.

Только на самом деле, как поведали мне по секрету, тайная пружина всей интриги, в том числе и третьяковского пронзительного покаяния, сидела даже не в иезуитской пропаганде, а в другом. Как для моих амбиций ни обидно, но, по словам источника, на собственно мою заметку нашим мадридским мудрецам было б плевать. И все комиссионное сечение меня имело, по их изощренной мысли, настоящей целью вовсе другое и уже подлинно мадридское лицо. А именно: архиспонсора нашей свободы слова Березовского.

Секрет же открывался так. Когда моя статья вышла, кому-то, уж невесть кому, шибает в сильно проницательную голову, что она возникла неспроста. Статья большая, на всю полосу, не один день писать – ну, значит, точно заказная. Да и может ли, при нынешней свободе купли и продажи слова, какая-либо вообще статья быть не заказной? Конечно, как ребята с нашего мадридского двора лучше всех знают, нет. А значит, публикация – лишь видимая часть какой-то хорошо спланированной и далеко идущей тайной комбинации.

Но кто мог все проплатить и скомбинировать так ловко, что снаружи ни черта не разберешь? Понятно, только сам свобододатель «Независимой» и гроссмейстер политической интриги Березовский. И те, кто так кричали по Бухарину, что никакого заговора не было, но сами до мозга костей проелись червяками этой заговоромании, приходят от своей же собственной химеры в сущий страх: мадридское отечество в опасности! Налицо дворцовый заговор Березовского – причем по той же в точь бухаринской коварной схеме, что я изложил в статье: сыграть на нарастающем патриотизме масс, свалить все поражения на действующий двор, свалить его – и заменить своим.

И тогда для нанесения упреждающего удара поднимается в ружье и в плеть вся пресса – и давай лупить вовсю по мне, но метить этим в Березовского. Мол заговор раскушен, карта ваша бита.

И когда тому его разведка это все доносит, он, сам-то знающий доподлинно, что ничего такого и в помине не было, а просто раскокетничавшийся содержант так безобразно удружил, – впадает в дикий гнев и вызывает Третьякова на ковер. И ставит ему такой пистон, что тот, зажав очко, мчит со всех ног слагать свое пронзительное «Извинение». Где коренное место, как из этого впрямь раритета видно, уже не просто пляшет, а прямо поет!

Я же во всей этой истории сыграл, образно говоря, роль жопы Березовского – схватив за его мнимый заговор все реальные кнуты.

А еще эти экзекуторы смеялись больше и дружней всего над конспирацией и страхами внука чекиста, не испарившимися «и до ХХ съезда КПСС, и после ХХ съезда, и после 1985 года, и после 1991-го». Внук-то чекиста, оказавшись прозорливей моего, лишь и отделался испугом. А тут морально расстреляли, без штанов оставили – такая вышла для меня, лишь за попытку сунуть нос в историю своей страны, расстрельная статья.