На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
общество и власть

ГАМЛЕТ ПО-РУССКИ – ЧТО НЕ ТАК?

ВО СЛАВУ ВЫБОРОВ

СТОЛЫПИНСКИЙ ВАГОН НА ПУТИ ВИТТЕ

АБХАЗСКИЙ ДЕБОШ

МЫ, ОБЪЕДКИ НАШИХ ПРЕДКОВ…

ЦЕНЗУРА КАК НАЦИОНАЛЬНАЯ ДИВЕРСИЯ

ТРИУМФ «ВОРОВАЙКИ»

ПОД СТРАХОМ ЖИЗНИ. Почему разбился ТУ-204?

ВСЯ ВЛАСТЬ ХАЛЯВЫ

ОППОЗИЦИЯ НЕ ОПОЗОРИТ РУК РАБОТОЙ!

БЕС ВРАНЬЯ. Как он вселился в ныне набожные души?

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ ПУСЕЙ: ПОМИЛОСЕРДСТВУЙТЕ, БРАТЦЫ!

РОССИЯ – ТВАРЬ ДРОЖАЩАЯ, ИЛИ ИМЕЕТ СВОЕ ПРАВО?

США – СИРИЯ: ОХОТНИК НАЙДЕТ КРОВИ!

АБХАЗИЯ: ОТ ЛЮБВИ ДО НЕНАВИСТИ

НУ, СЛАВА БОГУ, ОСКОТИНИЛИСЬ!

ВСЯ ВЛАСТЬ – ПУПЫРЫШКАМ!

СОВЕСТЬ НАЦИИ В ПОИСКЕ ТРУПА ДЛЯ СЕНСАЦИИ

ПРЫЩ НАРОДА. Кредо российского чинуши: веруй и воруй!

КТО УБИВАЕТ САМОЛЕТЫ?

ПРОДУВНЫЕ ЯЙЦА

ГЕРОИНЯ ПРОТИВ ВСЕХ

ДРУГ ЛИ НАМ ПЛАТОН – И ЧТО ТАМ У НЕГО НА ЗАДНЕМ ПЛАНЕ?

КТО ВИНОВАТ В КРУШЕНИИ БОИНГА В КАЗАНИ?

ЯВЛЕНИЕ ВОРА НАРОДУ

БОЙ С ТЕРРОРИЗМОМ: ИСТОРИЧЕСКИЕ ГРАБЛИ В ПОМОЩЬ!

ЛЕЗГИНКА НА КОСТЯХ ВРАГА

ПРЕМЬЕР-ПЕТРУШКА – ЗАЧЕМ ОН НУЖЕН ПУТИНУ?

ЦЕНЗУРЫ СЕЯТЕЛЬ МАШИННЫЙ

СТРАШНАЯ СИЛА ДАМСКИХ ПАЛЬЧИКОВ

ВЕРМИШЕЛЬ КАК ПОЛИТИЧЕСКОЕ КУШАНЬЕ

СУПЕРИГРА МАЙДАН-ОНЛАЙН

МОСКВА – ТАДЖИКИСТАН: УМЕНИЕ ТЕРЯТЬ ДРУЗЕЙ

КОРРУПЦИЯ КАК БАЗОВЫЙ ЭЛЕМЕНТ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ

ЛЮДИ ОДНОГО ОСТРОВА. Почему на Кипре нас любят как нигде?

ТРЕТИЙ ПУТЧ. Ельцин и ГКЧП.

РАСКРЫТЫЙ ЗАГОВОР. Николай Бухарин был расстрелян небезвинно.

ЖЕРТВА СЮЖЕТА. Как подлый Борис Соболев помог несчатной матери продать ее дите

БЕКЕТОВА ГРОХНУЛИ СКОРЕЙ ВСЕГО СВОИ ЖЕ

ПИСЬМО ГРУЗИНА РУССКОМУ ВРАГУ

КОГДА БЫЛ ВОВА МАЛЕНЬКИМ. Путин с Грефом борются против бедности - или против бедняков?

ЛЮБОВЬ И ВЫБОРЫ

ГОРЕ БЕЗ ТРУДА

АРМЯНСКИЙ КОМБАЙН

НЕМЦОВЩИНА

СТЫД И МЕЧ. Таиланд как находка для фашизма

ФЕМИДА ПО-КАЛУЖСКИ. Калуга предпочла законам РФ свой Шемякин суд.

ПИР ПОТРОШИТЕЛЕЙ. Чудо в Калуге: пришелец украл деньги со счетов воздушно-капельным путем.

ПОЭТ В РОССИИ БОЛЬШЕ НЕ ПОЭТ!

РАССТРЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ. Как я был жопой Березовского.

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО В СМОЛЕНСКЕ. Офицер в гражданском тупике.

ГИБЕЛЬ ЯК-42 – НЕ КАТАСТРОФА, А УБИЙСТВО

ИСТОЧНИК РОДИНЫ. Великий пост: "Девки - это растительное, можно!"

БУРЕВЕСТНИКИ НА ТРАССАХ

ШИРОКА КИШКА МОЯ СЛЕПАЯ. Михаил Ходорковский: взлет и посадка.

РАБ ПО ПРИКОЛУ

КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА. Национальный передел в Москве.

КАКОЕ ОЗЕРО, ТАКИЕ И РУСАЛКИ!

ТРУНОВСКИЙ ЛЕГИОН. Норд-Ост и адвокат Трунов

ПИК ПУТИНА. Какая пропасть оттопырилась под ним?

ЦВЕТЫ ЛЖИ. Дзержинский приютил беспризорников, а мы их выкинули на помойку.

НАБЕРЕЖНАЯ ПОЛКАНОВ. Собака в городе - друг или враг?

ХИМКИНСКИЕ МИФЫ ИЛИ ПЛЯСКИ НА КОСТЯХ

ГЕНИЙ И ЗЛОГЕЙСТВО. Чайковский сдох бы со стыда за "Щелкунчика" Б. Моисеева.

ОБРЕЖЕМСЯ О ПАМЯТЬ. На что аграрию Ивану Тявкину Тургенев?

ТАНЕЦ ТОПОРА. Если есть больший жулик – я святой!

ЖИЛ ПРОДАЖНЫЙ КАПИТАН. Блеск и нищета ГИБДД.

ЧЕРНАЯ ЮЛЬКА. Кто гарант работорговли в нынешней России?

ТЕАТР ОДНОГО ВАГОНА. Наша последняя защита - женский батальон.

ПУТЕМ БОМЖА. Закон об иммиграции - конец титульной нации.

СТАДО БАРАНОВ, ПОГОНЯЕМОЕ СТАДОМ ПАСТУХОВ. Попытка Мухина понять умом Россию.

У СЕРОСТИ В ПЛЕНУ. Интеллигенция на службе у барышников.

НАШИ БОЛЬШЕ НЕ ПРИДУТ

МАТЕРИНСКАЯ ПЕТЛЯ. "Сегодня покрестились - завтра у старухи дом обворовали..."

ОХОТА К РАСПРОДАЖЕ МЕСТ. Взрыв бизнес-алчности на пороховом заводе.

РОДНАЯ РЕЧЬ. Ахматова и Пастернак - герои соцтруда, а Солженицын умер вместе с СССР.

КОНЬ БЛЕД И ВСАДНИК СМЕРТЬ. Клинически несовместимый с производством бизнес убивает нас.

НАШ ВЫБОР – МЕЖДУ ПЛОХИМ ПУТИНЫМ И ХОРОШИМ ПАЛАЧОМ

УРАЛЬСКИЙ БАСТИОН. Великий почин Татищева и де Геннина.

БОЛОТНЫЙ БАРАБАН. Зомбосеть против зомбоящика: кто кого?

ДВОЕ ИЗ ЗМЕИНОГО БОЛОТА. Лужков и Путин – вольное сравнение.

ПОСЛЕ ЗАВТРАШНЕГО. Стабфонд будет разворован неизбежно.

РУССКИЙ МЕД. Позадушам о Боге, попах и прочей чертовщине русской жизни.

ДУРНОЕ ДЕЛО. "Хоронить - только в гробу с закрытой крышкой..."

КАК ТАРАКАНЫ В БАНКЕ. Почему нам еще век свободы не видать?

СТРАШНЕЙ ВОЙНЫ. Сергей Степашин об итогах приватизации в РФ.

ГНЕТУЩИЙ СТРАХ. Что не дает нам выбиться из насекомых в человеков?

ОКАЯННЫЙ РЕЙС. Что подрубило самолет Леха Качиньского?

РУССКИЕ КАК ГРИБЫ: ИХ ЕДЯТ, А ОНИ ГЛЯДЯТ, ИХ РЕЖУТ, А ОНИ БРЕШУТ!

ВО ВЛАСТИ ИНОПЛАНЕТЯН. Молись, козявка, и заткнись!

У КОГО ТАНКИ – ТОТ И ДЕМОКРАТ! О безобразной подоплеке наших выборов.

ОЛЕНИ И ОЛЕНЕВОДЫ. Христос воскрес в СССР, но продержаться - коксу не хватило.

СТРЕЛЯЙ НЕ ОТ БЕДРА, ОТ СЕРДЦА – ПУЛЯ ВИНОВАТОГО НАЙДЕТ! Кто виноват в наших ментах и что с ними делать?

КРАСИВАЯ И МОЛОДАЯ. Герой Труда - какая ерунда!

МЫСЛЬ ИЗРЕЧЕННАЯ ЕСТЬ СРОК. Судебный процесс над писателем Юрием Мухиным.

ПАЛАЧИХИ ХИМКИНСКОГО ЛЕСА. Откуда растут ноги Чириковой?

ТОЧКА «РУ» В ДЕЛЕ БУХАРИНА. Интернет против демократической глушилки.

НЕ БОГ, НО КНУТ. Тогда - обожествляли общество, теперь - обожествляем Бога

ДОРОГА К ВИСЕЛИЦЕ. Самый национальный проект России.

 

МАТЕРИНСКАЯ ПЕТЛЯ

 

Столичные корреспонденты на далекое для них село давно уже не ездят – что им на этих вымирающих из года в год просторах делать? И центральные газеты до родной глубинки тоже больше не доходят – накой они, пишущие о жемчужных войнах олигархов и эстрадных звезд, там, где людям жрать нечего? Страна словно покололась на отдельные угодья, треснула как чаша – из которой через ее трещины ушло какое-то причинное для жизни содержимое.

Но мне уже в эти годы пришлось побывать в одном сибирском захолустье, где на сельпе висела пригвожденная к двери бумажка: «Хлеба нет. Ни привезли». И точка – ни добавить, ни убавить.

Заночевал я у одинокого пенсионера, звать Захар Петровичем. Старик поджарый, аккуратный, в застиранной до белизны рабочей куртке, чуть хромой. Жена его недавно умерла, и он был рад развеять с кем-то одиночество. Перед сном мы с ним разговорились – о том насущном для еще живых селян «ни привезенном» хлебе, и я спросил: что, думает он, нужно, чтобы эти самые буханки привезли? И благообразный старец, проработавший всю жизнь бухгалтером, ответил фразой, от которой меня передернуло слегка:

– Военный человек, каратель. Поставит к стенке через одного – и будет правильно.

– Хотите, чтобы опять зашло кровопролитие?

– А оно чичас и так идет. Сколь кругом убитых, сирот, беженцев, уже на мильоны счет в мирное время! Сколь, значит, и убийц, как сорняка, гуляет по земле!

– Откуда ж они, по-вашему, взялись?

– Бывает такой год на сорнотравье, только косами косить. Иначе все забьет, уж я эту породу знаю. Если хотите, расскажу, как у нас в старые еще года, на моих почти глазах, братья Спирины мать вешали.

Деревня наша, тоже Спирино, была отсюда за пять километров. Теперь там одна крапива да кусты. Пытался фермер жить, да ничего не вышло. Деревня – это ж целый организм, наскоком хлеба не напашешь. Наш дом был самый видный, в чистоте всегда – и в углу горницы в кадушке дерево росло, зеленое зимой и летом. Мать работала кладовщицей, отец крестьянин был. Человек настоящий, труженик, резкий только лишку. Еще до войны у них с матерью вышла ссора, он хотел ее топором зарубить, но не поднялась рука. Напился вусмерть – и спалил наш дом. Сослали его за поджог – и без возврата. Но мать, хоть и намучилась за свою жизнь, ни разу его, даже в сердцах, не помянула худо.

А вышло все у них через бригадира, блядуна. Он набивался к матери в любовники и застращал ее, что если только пикнет, сотрет нас в труху. Мать и молчала. Больно они с отцом жили хорошо – а зависть по пятам ходила. Капнул ему другой – вот он и не стерпел обиды.

Я в войну, еще мальцом, работал в поле, зазевался раз – мне ногу трактором и отдавило. Работал я как все, а бригадир чик – и наряд урежет: мал еще как взрослый получать! А куда жаловаться? Власть! Но мое мнение, что далеко не все от власти, а много еще в человеке и от самого себя. Мою покойницу хоть взять – у ней до гайдаровской реформы на сберкнижке на машину было. Всю жизнь спины не разгибала, живность разводила – а вкусненького в рот не положит, лишнего купить – ни-ни! Все через ее жадность и сгорело в одночасье!

Она-то очевидицей всего и была. Наша ж, спиринская, после войны осталась круглая сиротка. Мать ее с одним эвакуантом нагуляла, он повертелся и слетел, сначала еще письма, деньги слал – а там и вовсе сгинул. А Нюра моя смалу колкая была, мать начнет ее частить: «Я маялась, тебя рожала, через тебя жизни не иму, а ты проказишь!» А та, вот такая кнопка, ей: «Нет, мамка, ты не меня рожала, ты удовольствие свое справляла!» – откуда только набралась! А та еще: «Вот брошу тебя, будешь знать!» Да так и сделала.

Была у них соседка тетя Настя Спирина, Нюрка ее все баушкой звала: «Мы с баушкой в лес, мы с баушкой по сено», – так, никакая не родня, корову на двоих держали. Мужа у нее в войну убило, двое ребят, Петруша и Никола, погодки, чуть постарше моего. Оба – ни в мать, ни в отца. На что те были люди смирные, душевные, я мимо иду, а тетя Настя мне: «Захарка, на-кось корья, из лесу принесла, попаришь ножку». А эти – горе горькое: то кота соседского казнят, то изломают что-то; нам, детям спиринским, от них проходу не было. Поймают пацаненка – и пытать. Им взрослые: что же вы, изверги, творите? А они: «В войну играем, мы красные разведчики, а он – фашист». – «Да вы сами хуже фашистов!» Накостыляют им, они дома отлежатся – и опять шкодить. После войны их и усадили: школьную учительницу на пару оттягали, уж что тетя Настя слез излила! И их жаль, и на людей глаз не поднять; люди-то видят все, как-то ее утешить, а она: «Нет, это мой грех, я их упустила!» Вот истинно была невинномученица!

Ей, значит, Нюру ее мамка и подкинула: «Ты, тетя Настя, пригляди за ней, я только съезжу, разыщу эвакуанта и вернусь». И как в воду канула. А Нюрке горя мало: «Я, – говорит, – мамку не люблю, она плохая, меня бросила, мне с баушкой хорошо». У баушки живет, и та в ней души не чает. Я к ним частенько заходил, то дров подколоть, то еще что-то. И Нюрка уже тогда заневестилась на меня: «Вот подрасту, за Захарку выйду. Он хоть хромый, да ладный, баушке помогает».

А тут, значит, амнистия выходит, братья возвращаются. Нюрку увидали: «Гля, у ней уже и титьки выросли!» Тетя Настя сразу ее выставила от себя – и им: «Христом-Богом, если только ее тронете, сама на себя руки наложу». А они: «Да ты что, мам, мы уже ученые, мы себе на селе баб найдем!» С первого же дня и пошли искать. Нашли одну лахудру со столовки, к ней и перебрались, только слыхать: то кому-то нос расквасили, то сами огребли.

У матери сердце совсем обнылось: кабы не Нюра, говорит, и не жила б. А ту водой не отольешь, опять у нее стала заночевывать. И вот в одну ночь являются к тете Насте братья, оба хмельные, ее подняли, а Нюра с ней на печи спала, за шторкой, там и затаилась. И говорят: «Мать, одолжи деньжат». А у нее, ну, было хлебных денег на божнице – и еще тысяча на книжке, скопила за всю жизнь на похороны. Она им: «Вот, нате, больше нет». – «А ты нам из похоронных дай, завтра сколымим и тебе вернем». Она: «Сынки, куда вам еще, набедокурите, ступайте спать!» А они: «Нет, мамка, нам уж не уснуть, а магазинщица в долг не дает, тащи книжку!»

А она, как многие в ту пору, ее не брала домой, держала у кассирши. И отвечает: «Так все равно книжка не у меня». – «А ничего, мы сходим, книжку заберем с квитком, ты нам и отпишешь». Меньшой Никола сбегал до кассирши – а та ему спросонья, чтоб не связываться, и скажи: мол тетя Настя давеча сама ее книжку забрала. Брат возвращается и брату это говорит. Старшой вконец осатанел – и матери: «Ну, мать, извини, тогда будем тебя пытать». – «Как же вы, сынки, меня пытать хотите?» – «А так, подвесим малость». – «Ну что ж, знать, поделом. Вон и кольцо от вашей зыбки в потолке».

Они веревку принесли, петлю настроили: «Суй, мама, голову, да не боись, до смерти не будем». А Нюра на печи ни жива ни мертва лежит, и закричать, говорит, хочу, и мочи нет. Они мать вздернули – и ну тягать: «Где книжка?» Та уже хрипом им: «Нет у меня ее, не верите, к кассирше сходим!» – «Нет, нам выпускать тебя уже нельзя, сбрехнешь еще». Подергали без толку, тогда Петруша говорит: «А может, не врет? А ну подвяжем ее хорошо, айда вместе кассиршу спросим». – «А как задохнется?» – «Да что с ней будет? А сдохнет, еще лучше: нам же все и отойдет. А скажем, что сама через нас с горя удавилась».

Только они за дверь, Нюра спрыгнула с печи – и к тете Насте: «Баушка, баушка!» А та только глазами вертит, больше ничего. Примчалась к нам: ой караул, ой братья баушку подвесили! Ну, пока мы поднялись, пока соседей кликнули, добежали – тетя Настя уже Богу душу отдала. А Нюра после этого еще неделю благим матом выла, до того ее любила. Так и осталась пуженая на всю жизнь…

И сколь уже после того прошло, я этот случай не могу забыть. Так ничего ведь братьям и не сделали, судили только, да для них тюрьма – что мать родна. На всем готовом отсиделись, когда люди здесь работой загибались. Но вовремя не вывели дурное семя – оно и доброе забило на корню. Когда-то наше спиринское отделение давало мясо-молоко исправно, и школа была, и магазин, и отделение сберкассы – да все, знать, не туда. Дуром нас и прикрыли, сгребли на сход: деревни больше не нужны, без дорог, без удобств, построим один агрогородок – а на поля будут в автобусах возить. Кто за? Ну, раз в автобусах, мы все, руками и ногами. И умерла деревня, поля засорились, перестали и родить.

 Думаете, это за братьев в наказание?

– Это не наказание еще. Зло нужно всемерно наказать, иначе жизнь становится нелепой. Чичас уже Сибирь вся голодом легла, это когда такое, в мирное-то время, было? Кого-то надо или нет за это к стенке?

– Но ведь тогда опять покосят всех, и невиновных тоже.

– А невиновных нет. Все так или иначе причастились.

– И тетя Настя? И ваши мать с отцом?

– А они давно в земле сырой. Остался один сброд. Вон как у нас бывший колхоз делили: кто трактор уволок, кто колеса от него. Один скотину приватизировал, другой корма. Стали между собой рядиться – и дорядились: и корм сгнил, и скотина передохла.

– Ну а в частную собственность на землю вы верите?

– Она должна быть не частная, а честная. Ну, было это уже у нас, когда мужики за сраную кочку на топорах дрались – и что? Теперь новую моду завели: из города набеги на деревни учинять – и прут все подчистую! Тот год бомжа с бомжихой собаками загрызли насмерть – это виданное дело? И так все катится, как снежный ком: на старые грехи наматываются новые – и конца-края тому не видать. Я вот всю жизнь прождал: когда за все наши страдания, за слезы кто-то хоть ответит? Все над землей русской наиздевались: и красные, и белые, и полосатые – а виноватых по сей день нет! Где ж справедливость?

– Может, на небе? В церковь, говорят, надо чаще ходить…

– А церковь тоже на земле стоит. Нашему батюшке, когда мы в поле разводили червяков, откуда-то отсыпали на храм и дом для странников. Он этот дом в три этажа отстроил – и приватизировал на себя. Ну, стали все креститься, сегодня покрестились, завтра у старухи одинокой дом обворовали. И сколь того творится на глазах! А позаглазам? Подвесили всю землю русскую, как на вожже, а она уже хрипит и еле дышит! Чичас не разрубить аркан – завтра уже поздно будет!

– Но как вы все это на деле представляете?

– Не знаю, я же не военный человек. Пусть только явится такой – всем, до последней капли крови, поддержу. Может, у других и есть какие-то еще пути, а на Руси был всегда один: топор да плаха. Люди всю жизнь пластались, отрывали от себя – чтобы теперь явилась эта шваль все одним днем спустить, наубивать и на мерседесах накататься. Эти же братья Спирины хозяевами жизни стали – это как? – И распалившийся Захар Петрович напоследок ошарашил меня еще раз: – Мне б дали топор в руки, да хорошую колоду водрузить в районе перед нашим Белым домом, я б лично всех их, без стакана даже, с перекуром только – потому что остальное уже бесполезно все равно… Ну ладно, – он словно сам струхнул своей отваги, выскочившей с капельками пота на натруженном челе, – засиделись уже, пора спать.

После чего резко, не желая никаких больше возражений, встал, погасил и так уж лишку затянувшийся по нынешним тарифам свет – и ухромал к себе за перегородку.

Но я, улегшись на глубоко промятую, не иначе как его покойницей, кровать, и в мыслях не пытался спорить с ним – как с какой-то вырвавшейся вдруг, с окаянным перекрутом, правдой целой человечьей жизни. Мне только стало как-то страшно горько за мятежного вдовца – если терзающее его грудь возмездие за все снесенное так и не грянет никогда. И жутко – если вдруг впрямь грянет…

 

Реклама: