На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
лица

РЕКВИЕМ ПО МАЛЬЦОВУ. Как был построен и убит российский земной рай

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ХРИСТИАН

ЛАМПОЧКА КЛАССОНА. О человеке, спасшем власть большевиков

ОТ ПОЭТА – ВСЕМУ СВЕТУ

ШУБЕРТ

ШОПЕН

НА САМОУБИЙСТВО БЕРЕЗОВСКОГО

ЛАНГ ЛАНГ – ОГНЕННЫЙ МЕЧ КИТАЯ

НУ И КЕРН С НЕЙ! О двух промашках Пушкина

СОКОЛОВ. Документальная драма

ПИСЬМО ОТ ДРУГА. Стишок

ГАЗЕТНОЕ ОЧКО. Олег Попцов, Виталий Третьяков, Геннадий Селезнев, Юрий Антонов и другие мастера родной культуры как они есть

ВЛАДИСЛАВ ЛИСТЬЕВ. Эпитафия.

СУДЬБА ГЕНЕРАЛА. Николай Турапин.

БАНДИТ МИСЮРИН. Как уже мертвый Вова опустил Московскую прокуратуру.

ГРЯДУШИЙ ЗОМБИ. Как телемастер Караулов пробовал меня убить.

ИЗ ЧЕГО ТВОЙ ПАНЦИРЬ, ЧЕРЕПАХА? Личное дело Примакова.

КРЕМЛЕВСКАЯ ЗВЕЗДА. Президент-драма, Путин - в главной роли.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ. Сергей Алиханов.

ЮРИЙ АНТОНОВ: все его песни о любви - к женщине, дому, Родине...

ПРИШЕЛЬЦЫ. В чем жизнь и смерть родной земли?

МОЯ ФРАНЦУЗСКАЯ ЛЮБОВЬ. Как я окручивал жену Андрона Михалкова.

НАСЛЕДНИК АВИЦЕННЫ. Лечил все болезни кроме смерти.

НЕБЕСНЫЙ КОНСТРУКТОР. Пионер авиастроения Владимир Савельев.

ТАМ ВДАЛИ, ЗА БУГРОМ. Русские бабы замужем за иностранцами.

СТРОИТЕЛЬ ТИХОЙ БАРРИКАДЫ. Сергей Сорокин запускал "Буран" на Байконуре, а нынче строит новый мир труда.

СТРУНА ИРАНА. Путь к дальнему причалу как духовный путь к себе.

РОМАН С УРНОЙ. Тернистый секс за столиком домжура.

НЕБЕСНЫЙ КОНСТРУКТОР. Исторические очерки

ГРЯДУЩИЙ ЗОМБИ

 

По литфондовской путевке, слава Богу еще льготной, я маялся своей нехлебной нынче прозой в подмосковном доме творчества «Малеевка». Во всем владении, запустевавшем по будням и оживавшем по выходным работниками банка, откупившего его у разодравшихся писателей, последних, не считая меня, было трое. Последний классик современности Распутин, патриот Куняев и драматург из демократов Зорин. И я с Куняевым, чтобы не задеревенеть за письменным столом, сражался каждый вечер после ужина в пинг-понг и на бильярде.

И однажды прихожу на ужин в главный корпус, только открыл дверь, на меня бросается какая-то – не бесноватая ли, я еще подумал – тетя: «Тише! Дверью не хлопайте!» – «А в чем дело?» – «Тише! – шипит отчаянно она. – Здесь съемка! Нельзя разговаривать!»

Что за причуды? – удивился я и, не поняв, какая и где съемка, разделся и пошел в столовую.

Поскольку день был будний, обитателей там собралось немного. Какие-то студенты, отпускники, какой-то бывший депутат с супругой. Но кто-то все уже узнал: известный по «Моменту истины» телеведущий Караулов на втором этаже, где кинозал, пинг-понг и бильярдная, снимает интервью с Зориным. Из-за чего в нижнем холле даже отключили телефон и всех гоняют.

Поужинав, я вышел из столовой и сел в кресло ждать партнера. Другие наши обитатели обычно в это время поднимались к тем же развлечениям наверх – но так как нынче туда не пускали, скопились нерешительной гурьбой внизу.

Тут с мраморной лестницы, ведущей к оккупированному телесъемкой месту общего досуга, спускается сам прикативший на том, значит, мощном «мерседесе», что стоял у входа, главный оккупант. Подходит к публике – и эдак по-хозяйски просит всех отсюда вон, поскольку создают помехи его съемке. Еще две девочки ему: «Скажите, а в пинг-понг хоть можно?» А он им: «Девочки! Сказано ж, гуляйте!»

Видя расплох гонимых, я почувствовал какой-то профессиональный, что ли, долг за них вступиться. И деликатно их гонителю заметил: «Вы знаете, невежливо так вести себя в гостях в чудом дому», – при этом и не чая, как мое сказанное мягко слово дальше отзовется.

Мастер скандального эфира тотчас утратил интерес к робким девчонкам – и стал с физиономией, словно осой укушенной, ходить передо мной. Затем, остановясь напротив, говорит: «А можно вас, любезнейший, отсюда попросить уйти? Вы мне мешаете работать».

Я ему снова вежливо: «Во-первых, я вам не мешаю. А во-вторых, если мешаю, то идите к своему герою в номер, в лес – и вам никто мешать не будет».

Тут не обиженный ни популярностью, ни «мерседесом» телеас повел себя и вовсе изумительно. Вконец забыв о своей съемке, стал затевать со мной какой-то бесполезный, как искусство для искусства, петушиный поединок:

– А вы здесь, надо полагать, писатель?

– Да.

– А имя ваше узнать можно?

– Саша.

– А фамилию?

– Росляков.

– Значит, писатель Саша Росляков сидит здесь в кресле.

– Совершенно верно.

Тогда он, окрыленный этой информацией, взлетел наверх поведать о ней, как о находке червяка, участникам его съемки. И на весь корпус гулко разнеслось: «Писатель Саша Росляков сидит там в кресле! Вот он писатель, и он там сидит! Сидит, писатель потому что!»

Народ уже, конечно, не расходится нисколько – попав на самое любимое им зрелище после откушанных хлебов. А славный шоумен, недолго проплясав по верхотуре со своим известием, бежит обратно вниз. И уже без той убийственной иронии, которая должна была меня убить, но не убила, говорит: «Писатель Саша, у вас голова есть? Ноги есть? Тогда берите сейчас ноги в руки – или они вам уже не пригодятся никогда!»

То есть увидев, что на интеллект меня не уберешь, он снизил свой полет до более понятной мне, по его мнению, угрозы. Но я-то знаю, что такой интеллигент, способный на иронию, в чужую рожу не полезет нипочем – храня прежде всего свое заветное лицо. И оглядев его модно одетых и блиставших скорей утонченностью, чем мужественностью ассистентов, сошедших следом, только рассмеялся. Тогда-то он и говорит своим: «Ну все, хватит с писателем шутить. Зовите Витю».

Какой-то модник вжикнул к входной двери, минуты не прошло – и этот Витя, еле влезший в дверь, является. И понял я, что рано посмеялся. Когда этот немыслимой величины качок к нам подошел, паркет под ним аж взвизгнул. И мой противник, став букашкой рядом с этим впечатляющим экзотом, с расплывшейся из-за его плеча улыбкой говорит: «Вот, Витя, познакомься, это Саша Росляков, писатель».

Человек-гора, склонившись, протянул мне руку, в которую я сунул с ощутимым трепетом свою, и произнес всего одно, но веское донельзя слово: «Витя».

А его хозяин, оглядев меня любовно, как гурман перед отсосом мозговую косточку, дальше объявляет: «Значит так, Витя. Я тебя об одном прошу: только не убивать! А вы, – это уже мне, – главное, не волнуйтесь: жить вы будете. Но, думаю, уже не очень долго. Это я вам обещаю».

Этот приказ – не убивать – хитрый ведущий повторил несколько раз, чтобы все слышали. То есть что дальше ни случись, с него, радевшего как раз за мою жизнь, взятки гладки, а все – Витя!

Но я, как-то осилив впечатление, в которое физический колосс поверг меня и впрямь похлеще интеллектуального, сказал: «А шли бы вы, ребята, на хрен. Я вас не боюсь, а будете борзеть, велю позвать милицию». Конечно, это не так увесисто, как витинское «Витя», прозвучало, но какое-то действие все же произвело. Я, как невзятый бастион, остался в своем кресле, а повелитель истукана, отдав еще какие-то распоряжения ему, обратно убежал наверх.

Тот же, угодив теперь в фокус всеобщего внимания, чего, в отличие от своего владельца, явно не любил, чуть потоптался рядом – и пошел курить в сортир.

Тут наконец выходит из столовой мой партнер – и мы с ним идем к администраторше за ключами от бильярдной. Вот кто всех больше-то от обвалившейся на нас напасти напереживалась! Она из своей комнаты, откуда напрямую всего было не видать, все же каким-то, как называется в бильярде, обводным винтом все видела – и встретила нас в ужасе: «Ой, вы уж туда сегодня не ходите! Это же бандиты, вас убьют, а с меня спросят!»

Но у нас азарт к игре – одно, а другое – что этот хмырь со своим зомби застращал народ, и все теперь должны, что ли, как мыши забиться в щели? Короче, мы бедной женщине пообещали, что весь груз чудовищной в ее глазах ответственности перед телебандой берем на себя, ключи забрали и пошли наверх.

Но только дошли до середины лестницы – нам преграждает путь этот стремительный не по размерам монстр: «Куда? Нельзя!» Ответил я ему уже довольно раздраженно – тогда он как меня ручищами за плечи хвать: «Ну, отоварить? Отоварю!»

А сверху уже мчит, услышав крики, Караулов – и Куняев, хоть и патриот, но оказавшись все ж культурней моего, взывает к его разуму не выходя из рамок парламентаризма: «Сейчас же прекратите это и скажите, чтобы нас пустили!» Но я, в клещах амбала всю свою культуру растеряв, ору: «Да кто они такие, чтобы тут пускать или не пускать? Пошли к такой-то матери!»

Гляжу, уже затылком чуя мрамор лестницы, по которой некогда прошло много писателей родной земли – и кануло в небытие, – а Караулов сам, как мрамор, побледнел. Ведь зрители-то, готовые вот-вот перевестись в свидетелей, не разошлись, и нападение на мирных граждан, уже явно пахнущее криминалом – налицо. Вот, знать, у телеаса, вызвавшего ужасного джина из бутылки, и сыграло утонченное очко. И он: «Витя, не трогай! Витя, отпусти!»

И монстр, хотя и страшный с виду, но перво-наперво приученный повиноваться повелителю, свои лапы разжал и дал нам проход. И мы уже победоносно, то есть спасши с схватке с супостатом честь и жизнь, проследовали в бильярдную. Но хоть я и не удержался еще огрызнуться, что распоясалось совсем урло, пора закрывать в клетки – поджилки у меня тряслись. И ощущение в душе осталось вовсе не победоносное.

С чего эфирный мастер с самого начала окрысился на мое вполне невинное замечание, как какой-то бретерствующий в силу своей ущербности примат – я, честно говоря, так и не понял. Но куда больше меня потряс этот выставленный им в виде последнего момента истины в нашем брейн-ринге человек-гора.

Ведь я от него спасся только потому, что вовремя примчался и струхнул, на мое счастье, Караулов. Все-таки брат по разуму, с которым можно хоть скандалить на одном, понятном нам взаимно языке. А с этим дикарем с телом Геракла и мозгом радиоуправляемой игрушки уже, будь ты самим Шекспиром, не поспоришь вовсе.

Поскольку пока все мы, патриоты, демократы, классики и пишущие просто, развивали в разных степенях и целях свою мозговую косточку, он лишь учился разгрызать ее – и больше ничему. И, выпущенный в жизнь преуспевающими, но с какой-то органической нехваткой, извращенно восполняемой, людьми – зловещую угрозу всем, включая их самих, понес. Что они сами, увы, могут понимать только в гробу – расплющенные беспощадно этими же порождениями их же рук.

Но при таком раскладе и оставшимся за гробом тоже не ахти. Ибо так всякий, хапнув денег и обзаведясь подобным зомби, может плюнуть тебе в морду – не всегда ж сфартит на оказавшихся рядом свидетелей.

Но и они не упасут от гиблой участи страну, где за свободой личности стоит только объем нахапанной наличности. А оскудевшие писатели, намаявшись своим нехлебным делом, отдыхают на отшибе.