На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
проза

ЧЕРНОЕ БЕЛЬЕ. Портрет одной семьи на фоне классовой резни. Повесть.

СУЧЬИ ПЕТЛИ. Исповедь падшей красавицы, фингальный вариант. Повесть.

ФИТИЛЬ НАРОДА "Сейчас он жахнет - ну а жизнь покажет, зря или не зря". Телефонодрама.

ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК (ИГНАТИЧ). Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть.

ПЯТЬ ШАГОВ. Попытка раскусить яйцо любви. Повесть.

КЕПКА МОНОМАХА. Связистки города Калуги и Лев Толстой в любовной драме современности. Повесть.

ЖАДНОСТЬ ФРАЕРА. Бегство из царства духа в царство брюха. Рассказ.

ЛИЦЕДЕЙ. Цирк на Цветном - и половые войны юности. Рассказ.

МАМАЙ НА ЧАС. "Мы вышли оплатить живой товар, водитель рыночной национальности тоже хотел жить..." Рассказ.

МАРИЯ ГРИНБЕРГ. До чего довели брачные поиски дочь Агасфера. Рассказ.

КРАБ. "Он промышляет человечиной: шлет эти части за рубеж, взамен - медтехника..." Рассказ.

СЕЛЬСКАЯ МЕСТЬ. Рассказ

МЫШИНЫЙ УЖАС. "Сердце билось навылет - но ничто не намекало на причину страшного явления". Рассказ.

НОВГОРОД. Иван Грозный и голубь. Рассказ.

НОЧНАЯ КРАСАВИЦА. "Совершенство - это я!" Рассказ.

КУКЛА. "Как гадину, которая еще и упиралась, я вырвал из кармана эту пачку, сорвал с нее резинку…" Рассказ.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. "- Сколько ты стоишь? - Ты еще сопляк, мальчик!" Рассказ.

ПОСЛЕДНИЙ ДОН ЖУАН. Ночная жизнь и смерть Москвы. Рассказ.

ПОЭТ. "Только смятая тетрадка, как отстрелянный пыж, осталась на столе..." Рассказ.

ПРИНЦИП МОИСЕЯ. Про тот рак матки, что постиг всех нас. Рассказ.

ТАНЕЦ АНИТРЫ. "Ты нанес мне самое большое оскорбление, но от него осталось главное - моя звезда!" Рассказ.

УМИРАЛИЩЕ. Самый страшный в жизни сон. Рассказ.

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ. "Зачем героев убивать?" Рассказ.

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Мстительный круг, где дети - ангелы, а мамы - ужас что. Рассказ.

СЧАСТЛИВЫЙ ПОЕЗД. История одного крушения. Рассказ.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Он жил тогда в военном городке под Москвой, ему только стукнуло восемнадцать, он не поступил в институт и этой осенью уходил в армию.

Отец, суровый человек, полковник, выставил его перед собой и объявил:

– Не хочешь учиться, балбес, пойдешь служить. И никаких отсрочек, пусть мать даже не просит. Ясно?

Он глубоко вздохнул и опустил глаза:

– Ясно… – Потом еще слегка помялся и добавил: – Пап, дай на кино пожалуйста…

Полковник глянул на него как на какой-то не опознанный всем его разумом объект, молча выбросил на стол бумажку и махнул рукой на дверь. Он с подобающим прискорбием подобрал ее – и пошел обирать более сердобольную мамашу.

Их было трое дружков, попавших под один набор, поэтому все время и держались вместе, объединенные новым чувством обреченности неведомому горю, в котором по молодости еще черпали больше бесшабашной бравады, чем печали. Родители уже дважды вылавливали их в ужасном месте: посреди городка стоял пивной ларек, у которого днем толкались местные алкаши и останавливались редко офицеры – а к ночи он завешивался фибропластовыми щитами, но сквозь их щели еще долго сочился дымный свет и раздавались переборы похабной музыки. Вот там-то в обществе толстой ларечницы и мышеобразной уборщицы из дома офицеров и были застигнуты друзья за распитием поганого портвейна – а может, чем-то, для пугливых предков, и того похуже…

Шли уже последние дни «гражданки», и они решили на отстегнутое им «на армию» прошвырнуться в Москву, погудеть там на прощанье в настоящем кабаке. Венцом мечты тогда был привокзальный ресторан, чей сладко щиплющий ноздрю дымок уже давно и властно влек в свои овеянные волшебством запрета кущи. И вот в один прекрасный день – а дни тогда и впрямь наперекор всему стояли какие-то золотые – они сошли с электрички и двинули прямо туда.

Перед массивными дубовыми дверьми скромно толпилась небольшая, дорожного вида очередь. По-юношески нагло они обошли ее и со словами «У нас занято!» втиснулись в шикарную прихожую с зеркалами до потолка и заплеванной ковровой дорожкой поверх паркета. Сбоку на стуле сидел могучий страж-швейцар в парадной форме с золотыми галунами и в фуражке – и сосредоточенно разглаживал об колено мятые салфетки, выкладывая их стопкой на тумбочку рядом с собой. Он тут же встал, закрыв грудью проход:

– Ну, куда? Мест нет!

– Все в ажуре, папаша! – лихо отозвался один из них и вложил в его кулак входную мзду.

Тот недовольно отступил назад и снова взялся за свои салфетки.

Они старательно причесали перед зеркалами свои напомаженные бриолином шевелюры – и вошли в зал.

Под лепными сводами и широкими настенными фресками с цветами и виноградами курилось важное застолье – по преимуществу отнюдь не пассажирского пошиба. Индустрия общественного развлечения тех лет еще не была так развита, и злачная публика окрестных мест охотно собиралась на приманку сего щедрого винограда, в наивной помпезности которого и шорохе прилежащих странствий присутствовал еще какой-то экзотический, особый аромат. Вдохнув его всей грудью и покрутив шальными головами, они высмотрели свободный столик в глуби зала – и нырнули к нему, горя возбужденным нетерпением припасть к заветной чаше.

Но не успели еще приерзаться к незнакомому фасону стульев, как на высоких каблучках подошла официантка – яркая блондинка лет тридцати, раскрашенная как стюардесса на рекламных щитах Аэрофлота. У нее была сногсшибательно высокая грудь, прическа колечками и красивые, пустые глаза, которые с дразнящей бессмысленностью перекатывались, как кукольные стекляшки, туда-сюда. Она бросила меню на стол и, взяв наизготовку какой-то тоже игрушечный, крохотный карандашик, сказала:

– Заказывайте.

Друзья, горячась и мешая юную прыть с робостью, стали выкликать знакомые им прежде только понаслышке блюда; она же с полным равнодушием ко всей этой лишь для них новой истории односложно подталкивала:

– Ну, ну, – и строчила в свой блокнотик.

Он то и дело переводил свои забегавшие ртутью глаза с меню на официантку и под конец, набравшись смелости, дерзко спросил:

– А как вас зовут?

Она насмешливо перекатила на него свои стекляшки:

– Меня не зовут, сама прихожу. – Повернулась и ушла, играя вызывающе очерченными плотной юбкой ляжками.

Дружки захмыкали ей вслед:

– Строга!..

Когда она накрывала на стол, он снова попытался поймать ее ускользающий все время взгляд – но она действовала без внимания, автоматически, и это порочное сочетание зовущей красоты и отталкивающей непроницаемости сверлило его юный мозг с юной же и упрямой силой. Напоследок она швырнула им три шницеля, чуть не перевернув тарелок – и словно вычеркнула их тем же карандашиком из своей памяти.

– А ничего бабац!

– Да шлюха, ясно.

– Откуда ты знаешь?

– Да все официантки – шлюхи.

Но брошенное спроста словцо запало в душу, и с этой минуты он с нахальной самоуверенностью новичка стал думать об отчаянной победе.

Приятели заработали дружно вилками и ножами, застучали фужерами, не вспоминая больше об официантке, как о предмете слишком недоступной нереальности, лишавшей всякого интереса даже порожний треп о ней. Он тоже не отставал кушать и хлебать, но за учащающимся биеньем разговора невольно ловил взглядом каждый ее новый выход в зал, зорко примечая, как она, подобно цирковой плясунье, сновала со смертельным номером своего бюста меж столиков, свободно отшивая пьяных мужиков, охотников пожать ее упругий зад – не меняя при этом выражения своих стекляшек, что словно один раз когда-то увидали что-то, с чего все дальнейшее стало для них насмешливо-безразлично…

Уже прилично посидели. Разговор вился все вокруг этих же баб, каких-то клятвенно правдивых приключений с ними – и сгоряча им самим верилось уже в правдивость этих небылиц и волнующий шанс повторенья… Вокруг тоже нарастал хмельной галдеж, под потолком завис такой чад, словно через зал проехал паровоз. Народное гулянье дошло до той горячей черты, ради которой ежевечернее здесь и собиралось – когда уже не помнишь ни папу, ни маму, все во власти одного шального резона, и вожделенный призрак человеческого счастья бесстыже разоблачен и приближен силой воспаленных диоптрий к самому носу… Вот такую-то он и хотел сейчас больше всего: из дыма, из чада, без дальних проповедей лишних слов, жгуче прекрасную и откровенно порочную…

Когда она принесла счет, он неумело тронул ее за руку:

– Девушка, не надоело бегать? Посидите с нами.

Она все с той же бессмысленной усмешкой уставилась на него, а он лихорадочным чутьем юнца пытался следом чужой пошлости, подслушанной у кинокасс и трамвайных остановок, нащупать путь к той цели, перед которой все средства только мерой их успеха были плохи или хороши.

– У вас красивые глаза, вам не говорили?

Красивые глаза со стеклянным любопытством выжидали, что будет дальше, как следующего номера известной и извечной программы, чуть необычной разве в устах столь зеленого юнца – который между тем невпопад, но упрямо набивался все туда же:

– А вы верите в дружбу с первого взгляда?

Она вдруг посмотрела на него просто, без фокусов:

– Не верю, – засунула в кармашек деньги и ушла.

Но его это не обескуражило ничуть, и в похабных насмешках друзей, оживших сразу же после ее ухода, он уловил лишь больше скрытой зависти к более смелому.

Скоро они засобирались уходить, чтобы еще успеть застукать толстую ларечницу и продолжить удовольствие на ее счет, а он сказал, что остается. Друзья не очень его с собой и тащили, видно, смекнув в таком раскладе некую свою корысть – и в стремном возбуждении своего верного дела оставили его на произвол сомнительной попытки.

Она вернулась прибрать со стола и с легким недоумением уставилась на него:

– Ну, а ты чего?

Он с нарочитой грубостью сказал:

– Сядь, посиди.

Она слегка качнулась и впрямь села:

– Ну?

Ее стекляшки, как ему показалось, уже тоже были под хмельком, и это придало добавочной отваги:

– Может, выпьешь? – он протянул руку к бутылке, где еще что-то оставалось, но она нетерпеливо его перебила:

– Мальчик, скажи сразу, чего тебе надо. Я спешу.

– Уходишь уже?

– Я слушаю.

Он набрался духу и с неожиданной для самого себя смелостью сказал:

– Можно тебя проводить?

Она оперлась ладонями о стол и, осклабясь своей кукольной улыбкой, поднялась:

– Ты еще сопляк, мальчик.

Он тоже порывисто вскочил и схватил ее за руку:

– Постой! Сколько ты стоишь?

– Денег не хватит.

Глаза ее теперь смотрели на него с откровенным презрением, но он, уже пойдя напропалую, вывернул из кармана весь свой оставшийся после расчета капитал и протянул ей:

– Вот, на.

Она спокойно пересчитала его мятые бумажки и перевела глаза с них на него:

– Этого мало.

– Больше нет.

Он стоял перед ней, как перед самым страшным в этот миг судом, тяжело дыша, готовый на любой, самый безумный шаг в запале юного неукротимого упрямства… Но ее глаза вдруг потеплели, лицо стало совсем человеческим и даже словно не таким красивым. Она сама тронула его за руку:

– Мальчик!.. – И совсем по-другому улыбнулась.

Но тут в зал вошла какая-то разудалая компания, и впереди идущий, мордатый губошлеп, ей по-хозяйски заорал:

– Ольга, цвет, как дела?

Она мгновенно сменила выражение лица на прежнее, автоматическое:

– Еще не родила. Рожу – скажу!

– Наквашивай! Всю меню два раза!

Она досадливо пропустила ту компанию, и это человеческое вернулось вновь в ее лицо:

– Ты сам-то москвич?

– Москвич, – зачем-то соврал он.

– Ну тогда зайдешь еще, увидимся. Олю спросишь у швейцара, он пропустит. – Она вложила в его растерянную ладонь комок бумажек и сама с какой-то бессознательной, горячей силой стиснула ее. И в этом ее пожатии он вдруг ощутил какую-то иную и не ведомую прежде суть, больше всех низких и высоких баек, и под жаркой корочкой щек внезапно заиграл какой-то легкий, воскрыленный холодок. – Ну все, пока. Ступай. Заглядывай.

Он повел раздервеневшими плечами, как обретший нежданную свободу узник, и в тон ей, на равных, ответил:

– Пока. Зайду. До скорого.

Через три дня он был опять в Москве, покупал сигареты, лезвия и прочий припас в армию. То приключение уже отошло, притупилось на трезвую голову, но на обратном пути его вдруг что-то дернуло завернуть снова в ресторан.

Очереди туда по дневному времени уже не было, он свободно вошел в зал и сел за старый столик.

Скоро вышла из-за ширмы она, увидела его, подошла и снова уставилась на него своими смешливыми стекляшками. Он тут же встал:

– Здравствуйте.

– Здравствуй. Чего вскочил, сиди.

Он послушно опустился.

– Ну что? Кушать будешь?

– Да нет, я так, все деньги уже потратил. Завтра в армию, просто попрощаться…

– Ну сиди, сиди, – он хотел было опять подняться, – сейчас что-нибудь принесу.

Через несколько минут она в самом деле вернулась, поставила перед ним тарелку гречневой каши с какой-то здоровенной котлетой и салат из помидоров, а сама отошла на чей-то зов.

Он был голоден и начал сразу есть, между тем переживая снова странное знакомство, странный случай, по которому он сидит у этой страшно далекой и в то же время чем-то близкой красавицы и уплетает надарма из широкой ресторанной тарелки… Когда он уже уничтожил все без остатка, она вернулась, села напротив него:

– Уходишь, значит?

– Да, под фанфары! – Он это сказал, и ему впервые сделалось по-настоящему грустно от этих фанфар и не захотелось никуда уходить.

Они обменялись еще несколькими незначительными фразами, говорить особо было не о чем, да и, главное, все равно ведь завтра его здесь уже не будет… Так, в таком причудливом радушии-равнодушии, еще поглазели друг на дружку, и он сказал:

– Ну ладно, я тогда пойду…

Они встали и распрощались самыми обычными словами – словно никакой тайны улыбчивых стекляшек между ними и не существовало.

Но уже в тамбуре электрички, когда холодный осенний ветер ворвался сквозь разбитое стекло двери, он взмок от счастья и боли, от той оставшейся при нем неизъяснимой слабости горячей женской руки – и впился глазами в знакомую дорожную картинку, за каждую черточку которой ему захотелось в этот миг отдать жизнь. И ветер долго трепал смешной короткий чубчик и размазывал шальные слезы по жарким щекам…

Прошли годы. В армии он здорово повзрослел, хлебнув сполна ее суровой школы и научась ценить все те житейские блага и радости, которыми легкомысленно пренебрегал по мальчишеству. Сразу после службы он сдал на все пятерки экзамены в институт, чем крепко угодил суровому полковнику, который теперь не упускал случая похвастать своей жесткой воспитательной доктриной и убеждал всех знакомых отдавать своих чад в армию на воспитание. В семье наконец воцарило долгожданное согласие; наезжая домой на выходные, он почти не якшался со старыми дружками, а больше радовал отца примерным разговором о новостях учебы и столицы, рассудительно жаловался на дороговизну книг – и занимавший хлебный пост отец сейчас же раскошеливался:

– Если на дело – знаешь, никогда не жалко…

Впрочем что до самого дела, тут он был отнюдь не так ретив, как в лестных отеческому уху разговорах о нем. И вообще нельзя было сказать, чтоб с прежних пор он как-то бы значительно переменился, открыл какие-то новые для себя пристрастия и идеалы. Нет, идеалы оставались те же, просто он обнаружил к ним другой, более совершенный и не столь трудный на поверку путь. Учеба давалась ему легко, с армейской сметливостью он быстро угадывал подлежащую проверке суть, а прочим не затруднялся, удачно совмещая тем все выгоды богатого досуга с прочным родительским и преподавательским благоволением. Он смутно чувствовал, что в институте, как прежде в школе и в армии, обучали каким-то побочным, второстепенным вещам, а настоящее все оставалось где-то, как за некой скобкой, в стороне. И даже со временем брало все большее сомнение: а было ль вообще оно?

У девушек он пользовался неизменным успехом, и тут победы доставались ему тоже без больших трудов. В отличие от многих сверстников его счастливо миновали все половозрастные страхи и терзания; на той вымышленной доске над пропастью, с которой срывались и более смелые, он чувствовал себя совсем как на земле, отчего и падать было неоткуда. Он знал и чувствовал какую-то их косточку, какую-то слабину в переходе от неприступной спеси к унизительной покорности – и хоть и презирал слегка их за нее, не стеснялся регулярно выплачивать ей дань необременительного лицемерия. Он легко влюблялся, легко переживал все перипетии увлекательной борьбы, но не было ни одной, сласть победы над которой волновала б его слишком долго – может, просто все не те по воле случая встречались…

Однажды зимой в Москве разыгралась страшная пурга, в двадцати шагах не видно ничего, и все электрички замерли на несколько часов длинными белыми призраками на своих путях. Он уже кончал свою учебу и в этот день как раз собрался везти к родителям ту, что вскорости должна была стать его женой. У нее была отличная квартира в центре, состоятельные предки, и сама – красавица, без памяти влюбленная в него. Он не то чтоб отвечал ей тем же, но, напротив, глядя на вещи трезво, понимал, что когда-то надо заплатить и эту дань, и более удачной партии трудно было себе представить. К тому же и отец, видно, почуяв в нем какой-то подвох, все больше гнул его к женитьбе, обещая щедрые дары в случае правильного шага…

Они томились в переполненном зале ожидания, запертые туда ненастьем, и тут-то, при виде очереди к ресторану, очевидно, из таких же остановленных в пути, он вспомнил старую знакомую. По старинке что-то шевельнулось в нем озорное, заодно подумалось, что было бы неплохо скрасить ожидание глотком-другим чего-нибудь, он подошел к швейцару и наудачу спросил:

– Скажите, а Ольга работает сегодня?

Их пропустили.

С тех пор он не был здесь ни разу, но в памяти осталось все как со вчера. И подойдя после гардероба к высокому зеркалу, он вдруг увидел в нем, как въяве, того давнего мальца – себя, и поразился, как при встрече с тем, кого давно не видел, перемене в собственных чертах, не замечаемой за постепенством каждодневных изменений. И это законное и даже тривиальное открытие дало странный результат: он вдруг кожей ощутил, что время уходит без следа, и главная цель жизни – за своими заботами, страстями и приобретениями не думать об этом. Он даже позабыл ненадолго про свою спутницу, благо она была занята перед тем же зеркалом своей прической – и не заметила ничего.

Они вошли в зал. Все места были снова заняты, но сразу бросилось в глаза, что прошлая злачная публика отсюда уже куда-то удалилась, и лишь пара каких-то засоловылых хмырей за одним столиком отдаленно напоминала прежнее. Народ же в основном просто насыщался и пил молча, хотя день был выходной. Скоро он увидел и ее. Она заметно постарела, пополнели ноги и бедра, грудь расплылась, и только стекляшные глаза оставались верны своей чудной насмешке – но все это в нем уже, конечно, не будило ничего.

Она тоже сразу его узнала, подошла, словно расстались день назад, но тактично к его даме лишь поздоровалась и провела их к пустому столику в углу. Другая официантка принесла им приборы и приняла заказ.

Они с его избранницей пили шампанское, о чем-то говорили, но несмотря на всю решительность момента для его судьбы, а может, как раз благодаря тому, его не оставляло какое-то странное, возвратное ощущение, которому он и не смог бы подобрать названия. Тоска ли по тем давним, еще пропитанным привкусом озона дням? – но он не был никогда сентиментален. Законная ли грусть при расставании со своим прошлым ради будущего? – но он ни с чем особо и не собирался расставаться… И все же чем дальше, тем это чувство какой-то несказанной потери пробирало его все сильней. Ему вдруг страшно захотелось поговорить с той памятной свидетельницей его юности – так просто, ни о чем. Он вышел в туалет, а возвращаясь остановился у отделявшей зал от кухни ширмы и дождался ее. Что-то ей сказал; она спросила, какими судьбами, похвалила его подругу; и он, незаметно увлекшись, рассказал ей в пять минут все о себе, получил обычные по случаю женитьбы поздравления; но ему отчего-то хотелось говорить с ней еще и еще, обычная житейская откровенность давалась с ней как нельзя более легко – и это было даже удивительно. Он спохватился вдруг, что о ней самой так и не выпало ни слова – и вообще кроме ее имени он про нее не знает ничего. И как бы в оправдание за это спросил:

– У тебя-то как дела?

– Да у меня какие могут быть дела!..

Ей уже надо было работать дальше, они распрощались – снова улыбчиво и легко и теперь, скорей всего уж, навсегда.

Когда он вернулся к заждавшейся подруге, та уже волновалась и сердито дула губки:

– Ну что ты там застрял? Кто это?

Он по дороге уже приготовил для нее какую-то отговорку, но вдруг неожиданно для самого себя ответил:

– Первая любовь!

– Ну что ты врешь опять!

Он подумал, что все равно не сможет объяснить ей ни своего неясного даже самому чувства, ни тех былых фанфар, ни тамбурных слез, ушедших навсегда. И потому только долил в фужеры и сказал:

– Да я шучу! Просто официантка знакомая, – и залпом выпил свой фужер до дна.