На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
проза

ЧЕРНОЕ БЕЛЬЕ. Портрет одной семьи на фоне классовой резни. Повесть.

СУЧЬИ ПЕТЛИ. Исповедь падшей красавицы, фингальный вариант. Повесть.

ФИТИЛЬ НАРОДА "Сейчас он жахнет - ну а жизнь покажет, зря или не зря". Телефонодрама.

ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК (ИГНАТИЧ). Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть.

ПЯТЬ ШАГОВ. Попытка раскусить яйцо любви. Повесть.

КЕПКА МОНОМАХА. Связистки города Калуги и Лев Толстой в любовной драме современности. Повесть.

ЖАДНОСТЬ ФРАЕРА. Бегство из царства духа в царство брюха. Рассказ.

ЛИЦЕДЕЙ. Цирк на Цветном - и половые войны юности. Рассказ.

МАМАЙ НА ЧАС. "Мы вышли оплатить живой товар, водитель рыночной национальности тоже хотел жить..." Рассказ.

МАРИЯ ГРИНБЕРГ. До чего довели брачные поиски дочь Агасфера. Рассказ.

КРАБ. "Он промышляет человечиной: шлет эти части за рубеж, взамен - медтехника..." Рассказ.

СЕЛЬСКАЯ МЕСТЬ. Рассказ

МЫШИНЫЙ УЖАС. "Сердце билось навылет - но ничто не намекало на причину страшного явления". Рассказ.

НОВГОРОД. Иван Грозный и голубь. Рассказ.

НОЧНАЯ КРАСАВИЦА. "Совершенство - это я!" Рассказ.

КУКЛА. "Как гадину, которая еще и упиралась, я вырвал из кармана эту пачку, сорвал с нее резинку…" Рассказ.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. "- Сколько ты стоишь? - Ты еще сопляк, мальчик!" Рассказ.

ПОСЛЕДНИЙ ДОН ЖУАН. Ночная жизнь и смерть Москвы. Рассказ.

ПОЭТ. "Только смятая тетрадка, как отстрелянный пыж, осталась на столе..." Рассказ.

ПРИНЦИП МОИСЕЯ. Про тот рак матки, что постиг всех нас. Рассказ.

ТАНЕЦ АНИТРЫ. "Ты нанес мне самое большое оскорбление, но от него осталось главное - моя звезда!" Рассказ.

УМИРАЛИЩЕ. Самый страшный в жизни сон. Рассказ.

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ. "Зачем героев убивать?" Рассказ.

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Мстительный круг, где дети - ангелы, а мамы - ужас что. Рассказ.

СЧАСТЛИВЫЙ ПОЕЗД. История одного крушения. Рассказ.

МЫШИНЫЙ УЖАС

 

Хоть мне и приходилось в свое время убегать по рыхлому льду Москвы реки с плавучего бандитского притона, сцепляться на базаре в Душанбе с громилой, называвшимся там нежно «мафий-джан» – но самый большой ужас в жизни я испытал из-за такой ерунды, что даже смех сказать.

Но так оно и было, и все дело тут в особенностях нашей психологии. Страшно не то, что на самом деле страшно, а то, что, действуя особым образом на психику, сеет в ней страх. Так например ловко отснятый телесюжет о бездомном псе, заброшенном в собачью клетку, легко может взбудоражить целый город – а очередная весть о гибели каких-нибудь очередных людей проскочит рядом вовсе незамечено.

Итак тот величайший страх постиг меня, когда я двадцатилетним юнцом болтался на зимних студенческих каникулах в подмосковном доме отдыха. Состоял он из каменного главного корпуса и нескольких деревянных коттеджей; в самом маленьком из них, всего на два номера, я и жил. Причем соседний номер почему-то пустовал, и потому все пьянки шли обычно у меня.

А я тогда был, как теперь могу судить, хорошим наглецом и эгоистом – хоть и страдал немало от того, что прочие, в особенности женский пол, меня, как мне казалось, не любят в должной мере и не понимают. И вот как-то выхожу после обеда из столовой в главном корпусе, а навстречу – девчонка самой поразительной и проникающей, как рана, красоты. Я так и замер, глядя на нее во все глаза и сшибая столь же выразительный ответный взгляд. Из чего мигом заключил, что вот она-то наконец меня, такого нераскрытого, с лихвой поймет – если уже не поняла. И затем, слегка смутившись и потупив взгляды, мы с ней разошлись.

Вечером мы всей нашей компанией идем ко мне лакать вино – но я только и думаю, как незнакомку зацепить. Никто из нашенских ее тоже не знал, хотя заметили все сразу – и девчонки, разумеется, с самой неодобрительной оценкой. Они нашли ее вид слишком вызывающим – и правда, сам неотразимый склад ее фигуры и лица как бы бросал всем вызов: ну, кто осмелится принять?

Принял сперва я этого вина – и мыслю, что здесь ничего не высижу, ловить красотку надо в главном здании. Но только уже собрался напряженный трепет в сердце преломлять в нелегкий шаг, как происходит вот что. Была у нас еще девчонка, не красавица, но очень милая снаружи, а в душе – и вовсе ангел доброты. И по некоторым признакам я мог судить, что она уже давно была готова всячески меня понять – но отвергал сам это слишком легко дававшееся в руки понимание.

И вот она, тоже хлебнув вина, при всех заводит такую, очень в том же юношеском духе речь. Что я дескать только строю из себя невесть кого, но под дурной личиной до того хороший, что если бы о чем-то ее попросил, она бы без запинки выполнила любую мою просьбу. Тут у меня, так замечательно ей понятного, возникает мысль, и я говорю:

– Что, прямо любую?

– Любую, – подтверждает героически она.

– Даже интимную?

И она, представляя, очевидно, вероятную задачу на свой лад, во всеуслышание отвечает:

– Даже интимную.

– Тогда прошу: пойди сейчас найди ту новенькую и приведи ее сюда.

Девчонка вспыхнула как маков цвет, вскочила – и за дверь. Кто-то мою выходку осудил, кто-то, напротив, счел очень даже остроумной; я же только пожалел задним числом, что зря оскорбил бедняжку, не добившись этим ничего.

Но пролетает с четверть часа – я даже не успел еще замыть тем же вином скверный осадок на душе – дверь открывается, входит та беглянка, а за ней – сама красавица. Все от такой глубокой жертвы так и разевают рты – а я с азартом игрока, которому упала с неба масть, сейчас же начинаю беззастенчиво ее разыгрывать.

Скоро гости, которых я задавил своим куражным красноречием, впадают в скуку и начинают, следом за первой жертвой моей хорошести, расходиться. И мы остаемся со второй наедине – о чем пару часов назад я даже не мечтал и к чему, по правде говоря, не был и готов.

И потому без посторонних меня быстро покидает дар этой разудалой речи. Тут надо б уже как-то глубже забирать – но у меня типично юношеский случай: чем больше в сердце, тем скудней на языке. Да и она – нет как-то б диалогу подсобить, только всем своим видом заводит мою душу, замалчивая собственную. Хотя красивая, конечно, спасу нет: от одной тонкой кромки верхней губки глаз не оторвать! А с разговором – ну никак, отделывается одними междометиями. И хоть за ними скрыта, может, бездна понимания, о чем мне поведал еще первый ее взгляд – все очевидней, что искать его надо никак не в области словесного контакта.

Но есть закон: взялся за грудь – скажи что-нибудь! А я уже и сам – ни бэ, ни мэ. И когда все же потянулся к ней с тяжелым напряжением руки, она вмиг вспомнила про поздний час, сигнал к уходу. Я ей: «Еще не поздно!» Она: «Нет, уже поздно!» – «Ну и что?» Но она с таким наивным или деланным непониманием, лишь поджигающим накеросиненную страсть, мне говорит: «Ну мы же завтра еще встретимся, правда?»

Пытался я ей своим неуклюжим языком внушить другую, не терпящую отлагательств правду – бесполезно! И когда ее уход уже облекся в беспощадную реальность ее шубки, смог только прибегнуть, как к крайней мере убеждения, к такой уже бездоказательной фигуре речи с интонацией отчаянной мольбы: «Ну я тебя прошу, не уходи!»

При этом я тронул ее руку – но не душу, как сейчас же уловил. Так неужто, обуял меня тогда катастрофический вопрос, этой души нет вовсе? Даже в той, чьи идеальные черты с этой щемящей кромкой губ являли самый несомненный ее вид? Но без души мир мертв как труп – по поводу чего я ощутил такую безутешную тоску, что вовсе упал духом. Она же воспользовалась моей скорбной неполадкой с тем, чтобы сказать: «Ну все, я пошла, не провожай!» Чмок меня в щеку – и за дверь долой. Я только прокричал в порядке уже полной дичи:

– Вернись! Я буду ждать!

– С ума не сходи! – отозвалась она и была такова.

Но не успел ее горячий след простыть, все те слова, что как подушки Мойдодыра ускакали от меня, обратно прискакали – но где та грудь, которую путем их брать? И я давай впрямь ждать, что вдруг она еще одумается и вернется, приняв, как радиоволну, мой страстный призыв.

Так я довольно долго напрягал в ночной тиши свой слух, тщась уловить извне желанный скрип шагов. И когда всякая на то надежда уже рухнула, возбужденная душа все нипочем не соглашалась с этим примириться. Я чувствовал свое одиночество с почти физически несносной силой; меня осязаемо давила эта непрошибаемая, как бетон фундамента, стена непонимания между людьми. И как бы за ней ни прижало одного – другой и не икнет в ответ! Вот почему, вдруг понял я, так просто убивать: тот душераздирающий глас убиваемого убивающий просто не слышит, если души на самом деле нет. И если та, к которой сейчас рвется мой авральный зов, не отзовется, это грозит уже глобальной катастрофой: как человечество, оглохши в такой мере, может дальше жить?

Я уже пытался и ложиться, понимая, что в моем бредовом непризнании неутешительной действительности прока нет. Но стоило припасть к подушке, стук собственного сердца принимался мной за звук шагов – и я, как безумный, вскакивал к двери. Мне уже даже было все равно: хоть не одна беглянка, так другая; птица, зверь, хоть кто-нибудь, хоть по ошибке ткнулся б в мою дверь!

И уже заполночь, в таком зашедшем далеко угаре я, словно очнувшись и остановившись на скаку, оглядел свой погруженный в одиночество приют. И вздрогнул: все предметы в их знакомых очертаниях мне показались как подмененными. В них словно отлилась неизъяснимым образом их неживая, но зажившая какой-то жуткой жизнью мертвых суть. И только одно это мертвое и казалось сущим на земле, а жалкий налет плесени всего живого – каким-то мнимым и никчемным вздором.

И тут я уже точно понял, что пора мне спать – не то впрямь чего доброго свихнешься. Я разделся, погасил свет, лег – и стал помалу успокаиваться, обнадежено смекнув, что завтра будет новый день, душа, как от кошмарных детских снов, проспится; еще покатаемся с  виновницей всей этой напасти на саночках – а там, глядишь, под вечер как-нибудь и допоймем друг друга.

И только я от этой мысли, засыпая, даже улыбнулся, как в полной комнатной тиши раздался страшный не то скрежет, не то хруст – словно кто-то раздирал вблизи лист кровельной жести. Я так и ссыпался с кровати, очутился в два прыжка у двери, зажег свет и ошалело огляделся. Никого и ничего – да и кто б мог тут быть? Не призраки же с того света – скорей всего мне просто примерещилось на пьяный мозг, который впрочем был уже не столько пьяным, сколько переутомленным. И так уже хотелось спать, что я, не долго думая, решил, что да, конечно, это нервы, а не призраки шалят. Погасил свет и вернулся на кровать в надежде поскорей утопить во сне подкожный страх.

Но лишь сомкнул набрякшие тяжело веки, где-то совсем близко раздался тот же громовой раскат. Я даже не заметил, как опять перемахнул через всю комнату, зажег свет и замер обезумевшим от страха изваянием. Сердце билось навылет, я шарил вокруг очумелыми глазами – но ничто даже не намекало на причину страшного явления. Значит, либо здесь, где кстати и никто кроме меня не поселился, впрямь обитает эта нечисть – либо я сам схожу с ума. Одно другого нелегче, но что делать? Бежать в главный корпус, будить персонал и поднимать тревогу? Потом стыда не оберешься, когда пойдут болтать, что парень спьяну среди ночи испугался привидений. И меня опять прошибло, как озноб, это непоправимое до боли одиночество: кричи, не кричи – во всей вселенной ты, как потерпевший обрыв связи космонавт, один!

Но между тем нельзя ж было и стоять в таком бредовом ужасе всю ночь. Башка уже раскалывалась от похмельной боли и усталости, и до далекого по-зимнему рассвета мне эдак просто не дожить. И я отважился на компромисс: зажег настольную лампу, погасил большой свет и, все еще дрожа в поджилках, лег: что будет?

Прошла минута, другая в мертвой тишине – и тот же страшный звук вверг мое сердце в бешеное колотье. Но я огромным волевым усилием заставил себя не вскочить – а искоса повел взглядом в адрес звука. Он явно исходил от стоявшей у стола мусорной корзины, устланной газеткой. Превозмогая страх, я встал, подошел на цыпочках и заглянул в нее.

Там, среди хлебных крошек и колбасных шкурок, сидела на газете маленькая мышь. Она засучила лапками – и издала тот же, только теперь куда меньшей силы звук. Я чуть от счастья не подпрыгнул. Душа! Живая! Вот, значит, кто так напугал меня! Все до слез просто: я на своей кровати оказался как раз в фокусе звука от царапанья мышиной лапки по газетному листу-мембране. А из-за полной тишины вокруг эффект, усиливаясь многократно по законам восприятия, и бил с такой ужасной силой.

А мышь-то, видно, и сама попалась: в корзину как-то забралась, а назад – уже никак. И можно было вообразить, какие ужасы трясли ее, когда я проносился мимо! Я протянул к ней, показавшейся сейчас родней и ближе всех на свете, руку, взял ее и погладил пальцем по спине. И ощутил, как билось – для меня едва, а для нее, наверное, навылет – ее мышиное сердечко. И дабы не мучить тварь не могущей быть ей понятной лаской, выпустил ее на пол. Она стрелой промчалась к шкафу, юркнула под него – и была такова.

Я же наконец с несказанным облегчением улегся, погасил свет и уже через минуту дрых без задних ног.

Как и с кем из тех девчат мне удалось в конце концов поладить, уже, пожалуй, не так интересно. Могу только еще сказать, что относительно красавицы я понял чуть спустя: она для меня оказалась чем-то наподобие той мыши – попав случайно в пустовавшую корзину моих вздорных чувств и наделав там переполоху. Но еще мыслителями прошлого отмечено, что эта красота, как всякая блестящая приманка – вещь вообще весьма непостижимая. И даже если за ней – вовсе ничего, способна высекать в сердцах такие страсти, что не снились иным подлинно достойным и значительным вещам.

А все, говорю же, причуды этой психологии. Так, возвращаясь к самому началу, и сейчас: люди смотрят по телевизору на участившиеся кровь и смерть – и все это воспринимают в общем-то спокойно. Тогда как самая дрянная мелочь в окружающем быту подчас родит в них самые неистовые бури! Но отбушевались – и обратно, чем бы телевизор ни стращал, спокойно хлещут свою водку или чай.

Но, может, с этой эгоистической неуязвимостью, позволяющей нормально жить при самых ненормальных перекосах, и не стоит спорить? Так, как какие-нибудь космонавты в их наглухо задраенных скафандрах, и полетим сквозь кровь и стужу новых лет за вожделенными блестящими приманками? И пес с ней, с этой замороченной в мышиных ужасах душой?