На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
проза

ЧЕРНОЕ БЕЛЬЕ. Портрет одной семьи на фоне классовой резни. Повесть.

СУЧЬИ ПЕТЛИ. Исповедь падшей красавицы, фингальный вариант. Повесть.

ФИТИЛЬ НАРОДА "Сейчас он жахнет - ну а жизнь покажет, зря или не зря". Телефонодрама.

ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК (ИГНАТИЧ). Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть.

ПЯТЬ ШАГОВ. Попытка раскусить яйцо любви. Повесть.

КЕПКА МОНОМАХА. Связистки города Калуги и Лев Толстой в любовной драме современности. Повесть.

ЖАДНОСТЬ ФРАЕРА. Бегство из царства духа в царство брюха. Рассказ.

ЛИЦЕДЕЙ. Цирк на Цветном - и половые войны юности. Рассказ.

МАМАЙ НА ЧАС. "Мы вышли оплатить живой товар, водитель рыночной национальности тоже хотел жить..." Рассказ.

МАРИЯ ГРИНБЕРГ. До чего довели брачные поиски дочь Агасфера. Рассказ.

КРАБ. "Он промышляет человечиной: шлет эти части за рубеж, взамен - медтехника..." Рассказ.

СЕЛЬСКАЯ МЕСТЬ. Рассказ

МЫШИНЫЙ УЖАС. "Сердце билось навылет - но ничто не намекало на причину страшного явления". Рассказ.

НОВГОРОД. Иван Грозный и голубь. Рассказ.

НОЧНАЯ КРАСАВИЦА. "Совершенство - это я!" Рассказ.

КУКЛА. "Как гадину, которая еще и упиралась, я вырвал из кармана эту пачку, сорвал с нее резинку…" Рассказ.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. "- Сколько ты стоишь? - Ты еще сопляк, мальчик!" Рассказ.

ПОСЛЕДНИЙ ДОН ЖУАН. Ночная жизнь и смерть Москвы. Рассказ.

ПОЭТ. "Только смятая тетрадка, как отстрелянный пыж, осталась на столе..." Рассказ.

ПРИНЦИП МОИСЕЯ. Про тот рак матки, что постиг всех нас. Рассказ.

ТАНЕЦ АНИТРЫ. "Ты нанес мне самое большое оскорбление, но от него осталось главное - моя звезда!" Рассказ.

УМИРАЛИЩЕ. Самый страшный в жизни сон. Рассказ.

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ. "Зачем героев убивать?" Рассказ.

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Мстительный круг, где дети - ангелы, а мамы - ужас что. Рассказ.

СЧАСТЛИВЫЙ ПОЕЗД. История одного крушения. Рассказ.

 

МАРИЯ ГРИНБЕРГ

 

Так звали одну замечательную в прошлом пианистку, по национальности еврейку. Отец мой, весьма русский человек, во многих областях профан, но страстный, ее когда-то обожал, слушав после войны в старинном зальчике в Армянском переулке. А по поводу евреев говорил, что еще будучи студентом-фронтовиком, из брянских лесов родом, не знал вообще, что они есть. И когда узнал, что его лучший друг, фронтовик же и сосед по общежитию – еврей, сначала даже не поверил. И до конца жизни так и не смог определиться в этом заковыристом еврейском вопросе, оставаясь для русопятых проеврейским, для еврействующих – тоже, значит, анти их.

Но речь не о той вовсе, а о другой, не больно юной, больно неприкаянной еврейке, с которой меня как-то спутал бес. И которую звали как и ту, еще отцовскую кумиршу – Мария Гринберг.

А познакомились мы так. Однажды утром, после крепкой пьянки накануне, я выбежал на улицу замять трусцой похмельный грех. Она же, спиной ко мне, в спортивной, облегавшей ловкую фигурку форме, выгибалась у какого-то снаряда на детской площадке. И оббежав круг, весь в лихом поту, я грешными делом налетел на нее со стороны уже довольно неказистого лица. Но какая-то свербящая в нем, особенно на старый хмель, отзывчивость и подвела меня под разговор – тотчас ей подхваченный. Приехала она, с ее слов, из Ташкента, здесь остановилась у знакомых, а уж по какой надобности – я уточнять не стал. С меня хватило, что приезжая и, стало быть, опять уедет в эту придающую какой-то дополнительной нечистой тяги даль. Я ей сказал свой телефон, и она пообещала позвонить уже сегодня.

Но в этот день она не позвонила. Звонит на следующий: а не помог бы я ей свезти вещи от тех знакомых, алкашей, замучивших ее поборами на водку, на другую, более спокойную квартиру. Такая просьба от миниатюрной, одинокой на чужбине женщины – что отпереться тяжело. И я, запомнив больше ее ладный реверс, чем неладный аверс, подписался на услугу.

Но когда встретил ее у подъезда с тремя неподъемными баулами, был вынужден признать, что самое здесь неподъемное – эта ее еще и обветрившаяся какой-то дрянью рожица. Она же, пока мы тащились на трамвае и метро, успела выложить, что в Москве уже вторично, прошлый раз у той, к которой теперь едем, Розы Марковны, старухи одинокой, и жила. А с этими друзьями подружилась в поезде, они, муж и жена, ее по пьяной, очевидно, морде и зазвали на московское гостеприимство. Ну, и решили, видимо: жидовка, из Ташкента, с прорвой всякого добра, сам Бог велел доить такую и доить, поскольку выпить они любят постоянно. У нее ж всего и есть какой-то ширпотреб, чтобы здесь продать, тем на обратную дорогу заработать. А сразу к этой Марковне не подалась, потому что и неловко было ее, дальнюю знакомую, обратно беспокоить, и сама бабка с причудами: держит, как иные чокнутые кошек полон дом, кучу цветов в горшках на всех комодах, подоконниках и прямо на полу. Ну и еще всего нарассказала – так, правда, и не открыв, зачем тогда со столькими трудами совершает по второму разу этот хадж сюда. Дала только понять, что потом и это дорасскажет.

Но когда мы с ней расстались снова у подъезда, чтобы Марковна пугливая меня не засекла, я, вякнув наспех: «Ну, увидимся!» – про себя подумал: вот уж шиш! И с явным облегчением, как за углом отлил и не попался, лег в обратный путь.

Да телефон-то, сдуру данный, вырвать из ее башки с крысиной мордочкой под черной кипенью густых волос уже не мог. И через пару дней она звонит опять – и прямо в лоб: «Можно к вам приехать?» – «Когда?» – «Сейчас». И я и ляпни: «Приезжайте». Дом она помнила, номер квартиры я назвал. «А вы дома один?» – «Как перст!» – «Ну, тогда ждите».

Но скоро вновь звонит: вы все же лучше меня на трамвайной остановке встретьте. Я ей: тогда уж лучше на троллейбусной, так ближе. «Нет, лучше на трамвайной». – «Ну, сговорились. Приблизительно когда?» – «Да уже выхожу. Через час буду».

Стою я через час на остановке – ее нет и нет. Что за чушь? Дорога ясная, трамваи без запинки ходят. И тут рядом останавливается какая-то битая иномарка, из нее высыпают трое молодцов бандитского окраса. К ним из-за ларьков чешут трое таких же, руки все друг дружке жмут и закидывают в багажник какой-то сверток – может, ракетная боеголовка; может, просто чья-то голова. И меня как обухом по голове: а не по этой ли и моя залетная Мария части? Адрес мой вызнала; знает, что дома я один, что меня сейчас там нет… Я разворачиваюсь – и назад. Вот, значит, зачем и остановку, что подальше, назвала! Да еще – Боже! – я же ей, как идиот, и сумки эти с предыдущей хаты пер!

С дрожащим сердцем поднимаюсь в лифте, подкрадываюсь к своей двери, открываю – нет, все чисто. Ну и настали времена – кругом бандит мерещится, домой войти дрожишь! И тут кого-то еще в эти странствия нелегкая несет! И только я это подумал – звонок в дверь. Стоит моя Мария, оказавшаяся дальше Гринберг, и все с ее задержкой мне сразу по ней ясно. Это она не иначе как от зеркала отлипнуть не могла, уж начипурилась так, что и мордочки самой не видно: и бант какой-то в волосах, и клипсы на ушах, и губки алые, и щечки цвета крем-брюле, и блузка белая с жабо… Только от всей этой ее цветомаскировки меня опять же слегка внутренне перекосило. Ну да, как говорится, криво запряг, да поехал так!

И мы, не тратя даром времени, поехали. То есть скорей открыли запасенную бутылку – и тут ее словоохотливость оказалась как раз кстати, ибо когда красавица тебе не по нутру, крутить эту шарманку самому довольно тошно. И не крути – но такова судьба, что не всегда те, кого бы ты жаждал, жалуют тебя. И тогда жажда этой близости, хотя бы приблизительной, готова, бедная, сойти с ума, дабы осилить возникающую встречно тошноту.

И уже после первого фужера она затараторила против меня так, как против какой-то заряжаемой с дула пищали пулемет. И за пару часов выдала мне с потрохами всю свою довольно неожиданную повесть. Возможно, Мария Гринберг пианистка, как женщина и однокровка, чья участь была тоже нелегка, на своих клавишах и лучше бы поведала ее уросшие корнями в бездну человеческого страсти. Но да той уж нет, и потому ее несчастную Хаву нагилу могу слабать, как умею, один я.

Мария Гринберг не клавишница, а еврейка просто, в Ташкенте, хлебном некогда, и родилась. Сколько годов назад, она уж не сказала – но, судя по всему, достаточно, чтобы место свое под солнцем, в тех краях палящим жаряще, найти. Чего ей, увы, так и не удалось.

Родители ее, люди там пришлые, всю жизнь отдали швейной фабрике, получив взамен свою квартиру на две комнаты. Ее родили еще в мазанке; потом, уже в квартире – братца.

Узбеки еще в школе отличались тупостью. Особенно узбечки, у которых в голове было одно: только бы выйти замуж. А замужняя – это у них уже вообще никто, вроде клопа при муже. Русские – тоже одна серость в основном. А она, когда прошли «Евгения Онегина», стала писать стихи. Дома была книжка о Библии, и она по ней сочинила поэму о сотворении мира, онегинской строфой:

Тогда увидел господь Бог,

Что человек грустит без пары.

И одиночеству его помог,

Создав жену ему в подарок.

Он им велел лишь тем в садах питаться,

Что не дало б о главном догадаться.

И запретил лишь дерево одно,

Которое к открытиям вело… 

И прочла это в классе. Но ее подняли на смех: мол это ты у Пушкина все содрала, даже учительница то же самое сказала. Она ей: ну найдите тогда это у него! А та: и искать нечего, и так все ясно. Она аж плакала – и от обиды, и оттого, что все ее не понимают.

После школы она поступила в институт, главное – ради возможности общения. В Москве дескать хорошо: можно пойти в театр, кафе, никто внаглую лезть не стает. А там сразу любой чурбан тебе: эй, девушка, давай знакомиться! А познакомились – раз не узбечка, уже через минуту давай лапать за ногу.

В общем и в институте окопались одни эти, как она их называла, «чурбаны́». Ударил же за ней преподаватель, сделал предложение: я не такой как все, ты будешь у меня свободной. Поженились, и он впрямь, хоть и узбек, повел себя прилично, ни в чем ее не ограничивал – так от него чуть вся родня не отреклась. Но кроме своей специальности ничем не увлекался, других книг не читал; пять лет вместе прожили, а сказать друг другу нечего. И она стала все чаще уходить от него к родителям, а потом так там однажды и осталась.

Хотела снова выйти замуж, но не удалось. Почему-то ей всегда интересовались только те, кто самой неинтересны были. А попадется интересный человек, уже по взгляду видно, и сам смотрит – но робеет подойти. Тогда она записалась на курсы по искусству общения. К примеру, если хочешь познакомиться, надо или сумочку уронить, или споткнуться, тогда тот, кого имеешь в виду, придет на помощь. Но в жизни так не выходило: или кто наглей опередит, или еще что-то. А подходить самой – тоже плохо. Кто первый инициативу проявил, потом всегда должен будет ее проявлять. Еще считается, что если женщина подходит первой – обязательно легкого поведения. Так целых семь лет одна и прожила.

Один только за все это время повстречался интересный человек, открыл ей веру в Бога. Она прежде увлекалась йогой, изучала, какое у тебя физическое тело, какое астральное, кем ты мог в прошлой жизни быть. Например из лягушки нельзя сразу выйти в люди, слишком резкий переход. Но поняла, что это еще всего не объясняет, только первая ступень. И тогда Бог сам нашел ее. Она увидела этого человека на улице, и он ее заметил, подошел: «Я вижу, вы хотите заговорить со мной, но стесняетесь. Вы не стесняйтесь». Назвал свое имя и сказал, что представляет веру протестантов. Она в том, что не надо никаких роскошных зданий, украшений, главное – само общение. Где двое или трое ради Бога собрались – там и сам Бог.

И она убедилась, что человеку с верой легче в жизни. Сама видела таких, кто раньше спивались, даже помышляли о самоубийстве, ничего с собой поделать не могли. Потом они уже как правило уходят от забот жизни, целиком посвящают себя Богу. Но ей все же еще хотелось для себя пожить. И тогда она пошла в кружок по шейпингу. Там, правда, оказались одни женщины, но зато приучили ее ежедневно делать упражнения, это на пользу и здоровью, и фигуре – и не против Бога.

И вот в итоге всех своих телесных и духовных совершенств она осталась в полном одиночестве – больше всего мешая брату, прямо гнавшему ее из дома замуж. И тогда она познакомилась с человеком старше нее на 15 лет. Сперва опять хорошие обещания: мол я уже немолодой, уравновешенный, буду о тебе заботиться – и она согласилась за него пойти. Любви большой, конечно, не было, просто хотелось отдохнуть от всего, пожить спокойно. А вышло еще хуже.

Работал он по нефтяному промыслу, вахтовым методом. Домой вернется – и давай ревновать: вот ты мне рассказывала о таком-то, что у тебя с ним было без меня? Она: с чего ты взял, что у нас что-то было? Я с ним наедине ни разу не была! Но он оказался просто психом: «Я вас поймаю все равно, обоих зарублю!» А потом сам кается, что это оттого, что все его бросали и он уже не способен верить в чью-то верность.

Стала она думать, как быть дальше. В их дом брат уже привел женщину и сказал, что больше ее туда не пустит. С тем психом тоже страшно оставаться – и она решила написать в газету бесплатных объявлений, еще к ним приходили из Москвы. Сперва даже не верила, что из этого что-то выйдет. Но пришла на почту – а там целых двадцать писем на ее имя.

Отобрала из них половину, где больше всего понравились ответы и фотографии. Все были из России, стала смотреть, какие из ответчиков друг к другу ближе. Таких нашлось четыре, все вокруг Москвы: Солнечногорск, поселок Щекино под Тулой, Великие Луки и Владимир. Собрала денег, и как только муж отбыл на промысел – сама, с адресом Марковны, сюда. Оставила ей фрукты, дыню – и начала свой объезд с ближайшего Солнечногорска.

Первое, что она открыла, это что люди шлют такие фото, где выглядят гораздо лучше, чем на самом деле. Солнечногорский еще оказался инвалидом, без ноги, хотя в письме об этом не писал. Правда, сразу же сознался: извините, я вас обманул, иначе вы бы не приехали. Ну, она его не стала осуждать; дом у него действительно свой, как сообщал, деревянный; занимается обувью, надомник. Но она подумала, как это жить с ним, если человек с протезом? Все же ей раньше ничего такого не встречалось. Может, это и ничего, но ей уж больно не понравилось другое: запах от его работы на весь дом. Поговорили, она видит, что ему понравилась, что он ждет ее ответа. Сказала, что еще осмотрится, обдумает, тогда и сообщит. Он ей: ну, я все понял, вы уже не вернетесь. Это из-за моего протеза. Она: нет, что вы! – просто не могла сказать про запах. В общем расстались – может быть, и зря. Он из всех самым приличным оказался: и черты приятные, и разговор. Но ее все же еще окрыляла надежда на остальных троих.

Поехала она дальше в Щекино – там большой химкомбинат, и все на нем работают. Нашла дом, тоже деревянный, с огородом, с садиком. Жениху 39 лет, никогда женат не был, живет с матерью. Потом она установила, что такие люди самые ненадежные. Их с детства опекают матери, и им уже на самом деле никого больше не надо. Ну, может, им еще что-то и хочется, но у матерей сильней всего их личный эгоизм.

Она в дверь постучала, открывает мать: входите, вот мой сын. И так сразу вышло, что она их и знакомит, и дальше тоже все она. Посидели, чаю попили. Его о чем ни спросишь – озирается на мать. Работает технологом на комбинате, мать и рассказала, какой он ценный работник, какие у него привычки, увлечения, а увлечение всего одно – рыбалка. Мать говорит: идите погуляйте. Ходили, ходили, она пробовала с ним и о Боге говорить, и о литературе, но он даже разговор не может поддержать. Сказал только, что вот, сдохли у плотины караси. Она подумала, что и письмо скорей всего за него писала мать.

На ночь она у них осталась. Мать с собой постелила, говорит: в общем вы нам понравились, давайте оставайтесь, женитесь, все равно надо жениться, а вы такая интеллигентная, книги читаете. Она думает: надо же, и об этом только мать, а он и попытки никакой для объяснения не сделал. И утром опять сказала, что пока уедет. Мать сразу: да, да, поезжайте, – как будто только этого и ждала! И он молчит как рыба. Ну и лови тогда свою дохлятину!

Затем были Великие Луки. Там интересный человек попался. Только она к нему пришла, он сразу ей на ты: ты посиди здесь, а мне выйти надо. Возвращается через полчаса, уже выпивши. Говорит, случайно друзей встретил с дня рождения. Принес еще бутылку: ну, давай за встречу выпьем. Только выпили, он ей руку на коленку. Она: уберите пожалуйста. А он: что ты из себя недотрогу строишь, не притворяйся передо мной. Она ему: я не притворяюсь, просто совсем с другими целями приехала. А он: «Знаю я ваши цели, ваша цель одна: в кровать затащить». – «Не собираюсь я вас никуда затаскивать, с чего вы взяли?» – «Ах не собираешься, тогда чего меня дуришь, я на вино потратился, отдавай мне деньги!»

Ей от этих слов стало совсем не по себе. Думает, лучше не связываться, глаза дурные, что у него еще на уме? Отдала деньги – и за дверь, хорошо хоть, удерживать не стал. Села на вокзале поезд ждать, даже не решилась выйти город посмотреть, вдруг еще караулит где-то. Пива взяла, выпила, чтоб как-то отойти. Но поняла, что в этом деле надо быть готовой ко всему.

Остался последний, из Владимира. Но этот оказался копией щекинского. Тоже вдвоем с матерью живет, тоже женат не был, и она уже сразу знала наперед, что дальше будет. И точно: только с матерью все разговоры, она вроде и за, и сын у нее – ангел, только тот, со Щекино, хоть выглядел получше, а этот еще лысый и в очках. Но уже чувствуется, что разговор неискренний. И она даже не осталась у них на ночь, тем же вечером уехала.

Подумала в Москве, не съездить ли еще к первому в Солнечногорск, но так и не решилась: вдруг он обиделся, не пустит к себе или еще как-то отомстит. Походила здесь по выставкам, музеям, но никаких интересных встреч не произошло. Так, некоторые пытались познакомиться, но в основном пьяные, сразу понятно, для чего.

Тогда, по возвращению в Ташкент, решила, уже не так страшно, дать объявление в местной газете – московские уже к ним перестали приходить. Написала: «Люблю мир искусства, религию, интересное общение. Не люблю только дураков». Девушка в газете ей сказала: «Так не пишут, напишите как все: обаятельная, привлекательная». Но ей больше всего ответов и пришло, даже все там удивились: «Надо же, мы и подумать не могли, а вы всех обхитрили!»

Стала она опять из этих писем выбирать, какие больше нравятся, распределять: в этот день свидание с одним, в этот – с другим. Стала встречаться – но все одно и то же. Уже сразу знаешь: этот сейчас скажет то-то, этот – то-то. И все с каким-то признаком неполноценности. Видно, только такие на эти объявления и отзываются, и думаешь: ну взять вот этого, а чем он лучше того? Раз человек неполноценный, это потом непременно скажется, и будет тебе мстить всю жизнь за свой недостаток.

И постепенно ей самой все это надоело. Идешь уже, говорит, на свидание как на работу: карточка номер такая-то, номер такая-то – она, чтобы не путаться, на всех завела карточки, держала дома в тайнике. Даже уже перестала заниматься этим часто, ну изредка со скуки сходишь, без особенной надежды даже.

И вот в этом году решила уже просто так в Москву приехать. Даже странно: всю жизнь казалось, что Москва – это другой конец земли. А всего раз побывала – и сразу стала как родная, остались впечатления хорошие: просто какой-то пейзаж, сидела одна в парке, листья падали… Такое было ощущение все время, будто ее здесь что-то ожидает – а ощущения внушает, как известно, Бог. Конечно, за две недели мало чего может произойти, но вот с вами – это со мной, значит – с первым интересным человеком встретилась. Смотрела, как вы в то утро бежали: думаю, он на меня смотрит, что дальше? Наверное все же не решится подойти, не наглый, испугается. Тогда я его про себя определю. Я уже, говорит, научилась всех по глазам определять, лучше любого экстрасенса. Но вы не испугались, подошли, непринужденно так заговорили. Вы тоже изучали правила общения?..

Но к этой точке ее исповеди алкоголь, который я все подливал и подливал, уже осуществил свой черный труд. И я путем великолукского кобла простер к ней свои, подогретые ее большим несчастьем руки. И уже беспрепятственно акт вандализма, предвкушение которого ей, судя по ответной страсти, было вдунуто самим Всевышним, совершил.

Чем собственно и был готов логически закончить приключение. Но ее все более, по мере моего утихновения, запальчивые ласки уже не оставляли никаких сомнений, что я-то, на ее незамедлительный аршин, и есть тот, неуемная тоска по ком гнала ее, сквозь строй предтеч, в ее безумную дорогу. И впрямь – чем не жених: живу в Москве – ее обетованная столица; человек с виду образованный, владеющий основами общения. Вот только в Бога, как она успела выяснить, не верю – ну да, сравнительно с протезом, это вовсе исправимый грех, и кому, как не ей, сама судьба его исправить!

И как я ни пытался дальше деликатными обиняками вывести ее из заблуждения, так дико склеившего смех и грех – она с упорством фидеина все нипочем, никак не соглашалась допустить, что я на самом деле был лишь тем, чем был: всего очередным, не более, шипом ее тернистого пути – на который впрочем осудил ее никак не я.

И не мне даже постичь до дна всю ее глубинную, закованную в стареющей крысиной мордочке тоску. Одна Мария Гринберг пианистка, как я запомнил ее в последних бетховенских сонатах, еще как-то могла б откликнуться из скорбной бездны своего экстаза. Этот экстаз и нерешенность ей того же окаянного вопроса, убив ее, сложили ей хоть эту артистическую славу – чему пример любовь к ней моего покойного отца. Тогда как та же самая напасть, пустившая по миру бедную Марию Гринберг два, не принесла ей – да и не принесет уже, похоже, ничего.

Я ее утром выпроводил, малодушно пообещав еще встречу впереди. Но когда она назавтра позвонила с предложением свести ее в музей имени Пушкина, с уже более легкой на дистанции решимостью сказал, что все ближайшие дни занят напролет. Она ответила:

– Мне все понятно!

И в ее голосе окрысилось опять такое бешеное одиночество, что я подумал: обогни она хоть весь земшар и тисни свое объявление во всех газетах мира – и это б ей не помогло ничуть. Так ей уж на роду написано. Судьба.

Реклама: