На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
проза

ЧЕРНОЕ БЕЛЬЕ. Портрет одной семьи на фоне классовой резни. Повесть.

СУЧЬИ ПЕТЛИ. Исповедь падшей красавицы, фингальный вариант. Повесть.

ФИТИЛЬ НАРОДА "Сейчас он жахнет - ну а жизнь покажет, зря или не зря". Телефонодрама.

ЛЮБОВНЫЙ НАПИТОК (ИГНАТИЧ). Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть.

ПЯТЬ ШАГОВ. Попытка раскусить яйцо любви. Повесть.

КЕПКА МОНОМАХА. Связистки города Калуги и Лев Толстой в любовной драме современности. Повесть.

ЖАДНОСТЬ ФРАЕРА. Бегство из царства духа в царство брюха. Рассказ.

ЛИЦЕДЕЙ. Цирк на Цветном - и половые войны юности. Рассказ.

МАМАЙ НА ЧАС. "Мы вышли оплатить живой товар, водитель рыночной национальности тоже хотел жить..." Рассказ.

МАРИЯ ГРИНБЕРГ. До чего довели брачные поиски дочь Агасфера. Рассказ.

КРАБ. "Он промышляет человечиной: шлет эти части за рубеж, взамен - медтехника..." Рассказ.

СЕЛЬСКАЯ МЕСТЬ. Рассказ

МЫШИНЫЙ УЖАС. "Сердце билось навылет - но ничто не намекало на причину страшного явления". Рассказ.

НОВГОРОД. Иван Грозный и голубь. Рассказ.

НОЧНАЯ КРАСАВИЦА. "Совершенство - это я!" Рассказ.

КУКЛА. "Как гадину, которая еще и упиралась, я вырвал из кармана эту пачку, сорвал с нее резинку…" Рассказ.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. "- Сколько ты стоишь? - Ты еще сопляк, мальчик!" Рассказ.

ПОСЛЕДНИЙ ДОН ЖУАН. Ночная жизнь и смерть Москвы. Рассказ.

ПОЭТ. "Только смятая тетрадка, как отстрелянный пыж, осталась на столе..." Рассказ.

ПРИНЦИП МОИСЕЯ. Про тот рак матки, что постиг всех нас. Рассказ.

ТАНЕЦ АНИТРЫ. "Ты нанес мне самое большое оскорбление, но от него осталось главное - моя звезда!" Рассказ.

УМИРАЛИЩЕ. Самый страшный в жизни сон. Рассказ.

СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ. "Зачем героев убивать?" Рассказ.

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Мстительный круг, где дети - ангелы, а мамы - ужас что. Рассказ.

СЧАСТЛИВЫЙ ПОЕЗД. История одного крушения. Рассказ.

ЖАДНОСТЬ ФРАЕРА

 

Зверек, который говорит «ибэхэвэ»

Фантазия ребенка

 

Терпел я долго нищую судьбу свободного художника – но не вытерпел и вышел на панель агит-услуг для наших прущих во все выборные щели кандидатов. Как еще раньше мне сказала доверительно соседка по подъезду, надувавшая каким-то ее бизнесом народ: «Сейчас такое время, рыночное: продается все!»

Хотя на самом деле, разрабатывая эту порожденную всесильным спросом жилу, я никого особенно не надувал. А просто доводил во всей красе до всенародного ума предвыборные бредни нанимателей – помогая тем довызреть нашему демократическому пузырю. И выводок профанов, нанятых одним подмосковным воротилой, дурел от счастья, вычитывая на газетной полосе свой обезьяний бред: «Удовлетворение коммунальных нужд граждан. Забота о людях – главный пункт моей программы…»

С этими пунктами, что каждый кандидат в местный совет хотел надрать себе побольше, там был настоящий цирк. «Нюр, а Нюр, а где ты это взяла: «Ручаюсь только за конкретные дела, пустых обещаний не даю!» – спрашивала при мне одна тетка другую. – По радио так четко прозвучало!» – «Это я еще на прошлых выборах у Сидор Сидорыча списала». – «А можно я это в свою программу украду?» – «Давай. Только тогда отдашь мне пункт по медицинским картам».

Главным же пунктом у всех проходило, что всякий такой Сидор Сидорыч и всякая такая Нюра как сели в детстве на горшок, так и стали болеть душой за людей – словно не люди сами, а отряд каких-то душевнобольных! Но коли наш народ желает этой ахинеи – ну и исполать! Ведь любой лоходром возможен лишь при обязательном желанье самих лохов остаться во что бы то ни стало в дураках.

Короче говоря, на гонорар с такого лоходрома я в виде редкой роскоши купил для себя, жены и четырехлетней дочки путевку в подмосковный дом творчества писателей на Новый год. Восторгам дочки не было конца: она и на лошадке настоящей покаталась, и на санках с горки, и среди гулящей публики нашелся один непременный педофил, доставивший ей счастье вдоволь наплясаться с ним под новогодней елкой.

Нечаянное развлечение нашлось там и для меня. Наши писатели, верные своему продувшему страну народу, этот дом творчества тоже уже продули одной банковской структуре. Путевки большинству мастеров лоханувшейся культуры стали не по карману, и былой литературный цветник смели прислужники победоносно выпершей у нас над всем мамоны.

Но в нашем корпусе я неожиданно узнал одну знакомую чету. Писательница Люда – напечатавшая еще на закате перестройки повесть в духе модной тогда «черной правды» про дом престарелых, чем вошла в круг первых демократов. И Саша, ее муж, писатель тоже – правда, ничего такого замечательного не печатал никогда и не писал. Но среди таящей, как снег, литературной братии, оказавшейся трагически неприспособленной к беспривязному содержанию, они больше известны были тем, что в смутные 90-е успешно занялись продажей контрафактных сигарет. И первыми в ряду тогдашних беженцев из царства духа в царство брюха заимели на обвалившиеся барыши тот небывалый еще 600-й «мерседес».

За годы, что я их не видел, Люда, когда-то очень пышная, кустодиевского образца красавица, еще настолько раздалась, что никаким, самым лихим аршином не объять. Но Саша, как бы обретавшийся в ее подбрюшье, остался стройным, как поморщенный лишь временем и всей попутной едкой жижей придорожный тополь. Еще с ними были две дочки: младшая – ровесница моей, старшей – лет десять. Обе в качестве самой любимой у детей взрослой забавы болтали то и дело по своим мобильным телефонам; приехали ж они на новом дорогом «вольво» – то есть дела их, видно, шли все так же хорошо.

Большого желания общаться с четой этих и раньше не особо близких перебежчиков у меня не было; но уже после новогодней ночи, на второй день отдыха, мы после ужина столкнулись у столовой в главном корпусе. Слово за слово: а ты что сейчас делаешь? А вы? А делали они все то же: под некогда добытым прогрессивным грифом убегали от налогов с этих же продаж. И тут Саша говорит: «А ты случайно на бильярде не играешь?»

Аферная бильярдная игра, в какой-то мере прародительница нашей современной лохократии, в давней юности мне приносила легкий левый хлеб. И я сказал: «Ну так, как все, дурачился когда-то. А ты что, здорово умеешь?» «Более-менее», – по-фраерски похвастал он и еще козырнул, что даже ходил в клуб, где сам Митасов, чемпион СССР, ему показывал удары. «Тогда дашь фору!» – говорю. «Нет, я форы не даю и не беру, – гордо ответил он. – На равных – сколько хочешь!» – «Ну, делать нечего, пошли!»

По всем игроцким правилам, что из памяти невыводимы, как наколка на руке, я первую партию выиграл, вторую слил, контровую опять выиграл. А дальше уже надо регулировать отъем в зависимости от типа лоха и размеров его жадности – которая, как учил покойный Устрица, не только выдающийся жучок игры, но и ее философ, непременно ведет к бедности.

Но мне, при всем давно не упражнявшемся старании, хоть сколько-то заметно обеднить табачного жука не удалось. Поскольку он, еще прохвастав, что в прошлом месяце нажил аж 40 тысяч долларов, показал такую, тоже не мереную никаким аршином жадность, что и сам Митасов, чемпион, поэт, умевший раскачать и мертвого, здесь засушил бы весла. После четвертой партии, продув всего с тысячу рублей, он расстрадался страшно и сказал, что нынче не в ударе: видно, слишком много выпил сухого вина – и предложил отложить игру до завтра.

К тому же тут и Люда, тоже горячо переживавшая фиаско ее выжатого в тополиный прут супруга, засучила пятками. Она, видать, пила не одно сухое – и в неуравновешенном порыве обхождения бильярдного стола еще и брякнулась всем своим непомерным корпусом со слабых ножек на пол. И дальше настояла, что раз не идет игра, им лучше покататься на своей новой машине по аллеям нашей живописной территории. Мой выигрыш, отнятый с кровью сердца из приталенного к ее брюху кошеля я получил – и они вместе с детьми, пригашенными той же проступившей кровью сердца, ушли подальше от растратного греха.

На другое утро я, запрягшись в санки с дочкой, пустился на пробежку по нашей круговой аллее. Гляжу – а там в кювете на боку лежит уже запорошенное выпавшим за ночь снежком «вольво» удравших от бильярдного наклада экономов.

После обеда встретились мы с ними у столовой, удрученный Саша говорит: «Давно мне надо было на машине научиться! У нас одна Людмила водит; вчера, видишь, чуть перепила, ей какой-то зверек показался на дороге, стала объезжать его – и на бок!»

Их машину наши радостные во хмелю здоровяки из банковской обслуги живо выдернули из кювета в два десятка крепких рук. Помялась вся правая часть: крылья, двери, – на сколько-то там, с горьких Сашиных подсчетов, тысяч долларов. И я ему говорю: «А если бы вчера играть остался – ну, еще тысячу рублей от силы б проиграл. А то еще б и выиграл!» Он, еще больше удрученный этой очевидностью, сердечно согласился: «Да, ты прав!» – «Ну, пошли тогда, хоть отыграешься!»

Схватил он в баре джина с тоником – и мы пошли. Поскольку завтра уже было уезжать, путать жлобца дальше не имело смысла. Я выиграл у него три партии кряду, две последние всухую – за что, по правилам игры, расчет вдвойне.

Он сперва, хлебнув хмельного, впал в непродолжительную эйфорию: люто трясся над каждым шаром и не щадил казенного мелка на свой дрожавший в скаредном порыве отыграться кий. При этом прибежавшим с нами детям было дано в порядке соучастия в игре таскать забитые их папами шары из луз на полку. Вокруг чего у них зашел свой драматический дележ – подогреваемый тем страшным треволнением, что мой противник вкладывал в игру. Но скоро допинг его вышел, дух угас, и он мне с побледневшей, как мел, рожей говорит: «Что-то я сегодня снова не в ударе, еще эта машина, черт, на душе! Давай дальше играть без денег». Но я сказал: «Это ты мастер на все руки! А я без денег не умею, извини». Хотя, конечно, его деток, так страдавших, что только моя дочка с гордостью таскала эти перевесившие все мобильники шары, и было жаль.

А вечером мы ждали в гости друзей, справлявших Новый год в соседнем доме отдыха актеров. Я к этому на приваливший как раз выигрыш купил всяких напитков в баре – с чем и пришел в столовую. Саша уже ужинал там с дочками – я подошел, как водится, налить ему законное спасибо: «По пятьдесят давай?» – «Давай». – «А Люда где?» – «У нее сегодня пост с послеобеда. Я, грешный, еще не взойду никак, а она регулярно соблюдает, молодец! Только картошечки просила ей чуть-чуть», – он кивнул на стеклянную литровую банку, доверху набитую этой картошкой и чем-то еще.

Выпили мы по пятьдесят, потом еще – и еще напоследок. Но когда я стал завинчивать початый штоф, его глаза, как два удавчика, так и впились в эту неотвратимо уходящую натуру. И он, выдав капельками пота на залысине весь нестерпимый зуд своей измученной потерями души, сказал: «А можно я к тебе потом зайду, ты мне нальешь еще малость, для Людмилы?» – «Да об чем речь; конечно, заходи!»

Но он так и не зашел – знать, постеснялся прикативших к нам гостей, которым я и рассказал со смехом всю историю про жадность фраера, наказанную таким показательным путем. В ответ на что друзья-актеры рассказали про такого ж своего жлоба – работавшего при театре на отмывке денег мецената. Который, прикатив на той же новой иномарке, с той же беззаветной жадностью присосался к новогодней складчине по сути обворованной им труппы. Никто и не думал пенять ему ни на то, ни на другое – он сам запек всех утомительным рефреном о бутылке джина, что собирался притащить к столу из его номера. Но, дескать, ключи от номера не у него, а у жены – пившей и евшей на халяву тут же рядом…

Назавтра эти наши богатеи, горемыки, съехали еще до нас – и слава Богу. После всего давешнего смеха мне было как-то не в тую встречаться с жидкими глазами крохобора, с его вытершей собой бильярдный пол женой, с их детьми. Причем особенно – с детьми, перед которыми я чувствовал невольный стыд, сродни тому, что чиркает по сердцу при встрече с глазами малолетних нищих и сирот, являющих собой самую жгучую расплату самых неповинных за наш развернувшийся несметно лоходром. И тот же самый, как ни странно, блик сиротского упрека сквозил в глазах и этих обеспеченных на зависть деток. Словно их так же нещадно, как других нужда и голод, приели эти от рождения повисшие на шейках папины удавчики, оставив с выеденным беззащитно детством под зазря холеной скорлупой.

И все это как-то удивительно скрестилось для меня со странной, не пойми откуда, выдумкой моей дочки о фантастическом зверьке, который говорит «ибэхэвэ» и поедает небо, отчего на свете наступает ночь…