На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
на выборе диком

НА ВЫБОРЕ ДИКОМ. Антисемит на подсосе у Березовского.

ЕГО МАТЬ. Под кожей наших выборов

БЕЗ ВЫБОРА. Вместо советских выборов "из одного" - выборы "из никого".

ЧЕРНЫЙ ПИАР. Блоха, которая сказала нашей демократии "Ха-ха".

СПАС НА КРОВИ. Как делаются выборы в России.

СПАС НА КРОВИ

 

Выборная эпопея

 

1. Разминулись

 

На скользкую дорожку выборного шельмовства я вышел из-за полного отсутствия в кармане, на что жить. Зачем на ту же скользкую дорожку вышла вся страна, став на ней сразу расшибаться и катиться вниз, умом понять нельзя. Только среднедушевое потребление мясного, по официальным данным, у нас в сравнении с додемократией упало в полтора раза.

Хотя когда я первый раз продал свое перо идущему во власть хмырю, изрядный стыд на сердце был – как у впервые падшей за постыдную монету женщины. Ну а куда деваться – коль мой заработок честным словом, несовместимым с нашим кривым рынком, пал ниже всякого стыда?

Но дальше оказалось, что на той тропе, поведшей страну вниз, можно довольно безущербно в личном плане подниматься вверх. Я не сложил пера, напротив, выкупил ему личную волю, отдавая кесареву дань под облегчающими совесть псевдонимами. Больше того! Освоившись на той блокадной для меня, как ладожский лед, «дороге жизни», я вовсе полюбил ее за возможность разъезжать в пиар-десантах по стране – и видеть ее жизнь, всегда как-то магически манившую меня.

Об одной такой чудесной ходке в самую глубинку нашей не постигнутой умом страны я и хочу здесь рассказать.

 

Уже ушли все мои вольные гроши, с женой разругано на этой почве вдрызг – как вдруг звонок: есть работа в никогда раньше не слыханном мной городе Славгороде на Алтае. Я выжал максимум аванса у держателя пиар-конторы – профессора демократических наук, организатора нашей региональной демократии, оставил семье денег и взял билет на самолет до Барнаула.

По скупой вводной там в аэропорту меня должен был ждать с табличкой с моим именем некто Миша – и своей машиной отвезти еще за 400 километров в тот самый Славгород. Кампанию по выборам его главы вел ученик профессора Серега, по национальности – якут, которого я раньше слегка знал. Профессор головой ручался за него по главному вопросу нашей демократии – что не кинет по деньгам. И зная честность поручителя по этой части промысла, исполненной кидалова, я с легким сердцем взмыл в неблизкий путь.

А накануне у нас случились два подрыва самолетов, и билетерша меня застращала: в аэропорт надо прибыть за три часа до вылета, иначе можно не пройти контроль, где всех шмонают чуть не до трусов. Так как единственным связующим меж мной и тьмутараканским Славгородом был этот Миша, я пропустить свой рейс никак не мог – и купился на тот страх.

Но, может, сразу после тех трагедий, когда вся наша исполнительная через пень-колоду власть взялась вовсю махать руками после драки, в московских аэропортах заторы и случались. Но когда я вылетал, уже вся эта показуха из послепожарного разлива перешла в накатанные берега. И два сверхчаса у меня ушли только на дико дорогое домодедовское пиво.

Хотя на контроле впрямь пришлось снять обувь и верхнюю одежду – но когда я летел назад, оказалось, что эти фильтры против террористов были лишь на рейсах из Москвы. Но какой смысл тогда шмонать их на предмет нательных бомб лишь в одну сторону? Уж если захотят что-то протащить, то просто вылетят с обратного конца.

И та же несуразица у нас везде. Из той додемократии, когда все хоть жрали в полтора раза гуще, выдернулось почему-то самое тупое – включая эту исполнительную показуху. Грохнут какого-нибудь шире горла откусившего дельца – и сразу по телевизору показывают очевидцев и объявляют план-перехват Сирена-2 или Вулкан-5. Зачем и объявлять, если еще никого в итоге этих планов не поймали! Но выдача ловимым киллерам оперативных данных с козыряющего ими телеэкрана – что-то опять за гранью всякого ума.

Ловить всерьез злодеев можно лишь при действующей, как когда-то, низовой системе участковых милиционеров. Я одного из таких еще встарь знал – и он за квартиру и другие, как во всех толковых странах, нехудые льготы старался не за галочку, а за совесть. Звонил частенько мне: «Это я, Савчук. Я по личному», – и под разговоры о том личном все старался вынюхать, держу ли я притон и занимаюсь ли антисоветчиной, как капали ему мои соседи, или нет.

Сейчас всю работу «на земле», что только может защитить от террористов и бандитов, у нас совсем угробили, и эти земляне уже лишились совести вконец. Меня друг спрашивает: как заявить в милицию о постигшей его краже? Говорю: как только ты заявишь, опер скажет, что ему сейчас не до тебя, он раскрывает два убийства сразу. Тогда прямо при нем бери бумагу и пиши в прокуратуру о его отказе. Друг вечером звонит: «Ты ясновидец! Только я зашел, он мне: «У меня три убийства, срочно надо на них ехать. Если заявишь, ничего точно не найдем, даже искать не будем, а тебя замучим по допросам. А так еще, может, и найдем». И только под угрозой прокуратуры у меня заяву взял. Но ненависть его ко мне при этом была страшной».

И когда нам еще хвалятся, что ради нашей безопасности умножили охрану в детсадах и поездах – тут не хвалиться надо, а в отставку подавать! Ибо тогда уже при каждом надо ставить по менту, при нем еще службу безопасности, чтобы не оказался оборотнем, и так далее. Но и это не спасет, поскольку посади в оркестр хоть тысячу фальшивых скрипок, он оттого не заиграет лучше, только больше будет драть.

 

Но наконец я долетел до Барнаула, где меня должен был ждать тот Миша с именной табличкой. Но в аэропорту никто такой таблички не держал, все спутники скоро разобрали свой багаж и разошлись. Неужто разминулись? И в опустевшем зале, за 3 тысячи км от дома, без копейки денег – последние я отдал за пиво в Домодедове – мне стало крайне неуютно. Тем паче еще мой мобильник местную волну не брал – а умом, как сказано, Россию не понять.

И когда я уже совсем пал духом, в зал вошел хорошо одетый малый – и прямиком ко мне: «Вы меня ждете?» – «А как ты догадался?» – «А больше тут никого нет». И впрямь на Барнаул теперь летают только два московских рейса – да еще каких-то два, и в зале уже никого кроме меня и сонного мента не оставалось.

На улице было темно, ноль градусов, моросил дождь. У Миши была очень мягкая на ходу «тойота» с правым рулем, как и у большинства здешних машин: Япония захватывает семимильными шагами здешний рынок. Во искупление своей задержки он гнал по мокрому шоссе, лежавшему через сплошную степь, за 100, попутно отвечая на мои расспросы.

Оказалось, что он вовсе не водила, а имеет в Славгороде свой интерес по топливному бизнесу, каким-то образом примешенному к этим выборам – с чего и взялся за довоз меня. Технарь, окончил институт, потом, как водится, торговал всем подряд, пока не поднялся до ГСМ, но и это еще не край его мечты. А край – открыть свой выпуск каких-то втулок для «тойот» на манер мелких японских рукоделен, входящих у японцев в симбиоз с их глобальными концернами. То есть при нашей неспособности узреть себя своими круглыми глазами – узкий, как амбразура, самурайский глаз уже широко простреливает не только наши спорные, но и бесспорные пока пространства…

И вдруг наши круглые глаза еще больше округлились – от самой каверзной напасти на облизанном дождем шоссе при шатком ноле градусов. Одно дыхание минусового ветра – и водяная пленка на асфальте стала ледяной, отчего «тойота» неуправляемо заколбасила, развернулась задом наперед – и через встречную полосу улетела в степь.

Спасло нас, что навстречу не было ни одного из то и дело мчавших мимо зерновозов – и что по халатности, подчас благой в не поддающейся уму стране, здесь не прорыли надлежащую канаву по обочине. С шорохом заснеженного ковыля под днищем мы пролетели несколько десятков метров по степи и, разминувшись таким образом с продувшей мимо смертью, остановились. Вышли со слегка дрожащими руками из машины – только ее задний бампер, ставший носовым, чуть треснул о какой-то бугорок.

Миша, только что подвесивший наши жизни на волосок, своим сейчас же сузившимся до японского расчета глазом оценил до цента весь ущерб – и сел опять за руль. Я поднажал и вытолкал его обратно на шоссе, после чего мы поползли уже гораздо тише. И скоро, перед городом с эпическим названием Камень-на-Оби, воочию узрели, от чего нас упасла судьба. Там вдоль шоссе все с той же коркой льда канавка была аккурат прорыта – и за ней лежал вверх дном попавший в ту же переделку джип. Рядом уже стояла «скорая» – и по нашим холкам вновь прошел тот несказанный, как при воздушной яме в самолете, холодок…

 

Уже по белому дню, после семичасовой дороги, мы наконец въехали в стоящий посреди степи малоэтажный Славгород. Проехали его до другого конца, где за высокими железными воротами на территории большой по местным меркам автобазы сидел наш штаб. Миша провел меня через охранников в управленческое здание – и передал, как заново рожденного, в объятия моих московских корешей.

 

2. Христос воскрес!

 

Впрочем какие они мне друзья, еще предстояло выяснить в грядущие два с лишним месяца – хотя наша провинция наивно мыслит, что если люди из самой Москвы, то чуть между собой не родня. Далекая и хлебная Москва, где, как известно, недорода не бывает, ей кажется каким-то куда более родным внутри себя мирком, чем все разбросанные по вновь раздробленной Руси города и веси. И потому обнявшись с молодым якутом из Москвы Серегой и его летастым замом по аналитике Сергеичем, с которыми я раньше близко хлеба не делил, я этим обольстился мало. Жизнь показала, что продолжительное обитание в тесном кругу даже для лучших друзей чревато самым непредвиденным раздором. Еще мой юный вождь вдобавок – и якут!

Сходили мы в микростоловку автобазы, где мне показали ее владельца и нашего спонсора Юру Жабина, а подавала юная красавица Марина. И затем после своих бессонных суток я убрался спать в уже заказанный мне номер гостиницы. Но так как в перевозбужденной предыдущим голове сна не было, я стал листать отобранную у собратьев краеведческую книгу «Славгород» – и за ее полезным чтением уснул.

Потом, уже под вечер, мы всей нашей троицей, и составлявшей всю нашу команду, сошли в бар, где обсудили диспозицию. Наша задача, изложенная молодым вождем, несоразмерная никак с нашим числом, меня, честно сказать, сразу зажгла своей аферной фантастичностью. И я счел даже, что мы с ним в эту зажигательную силу скорей всего подружимся в спаявшие нас одной жаждой мзды ближайшие два месяца.

Теперь по диспозиции – исходные реалии которой я извлек из той очень полезной книги. Очень советское, как мне сдалось сначала, имя города происходило с еще досоветских пор. Его среди степей Алтая основали в начале того века обнадеженные Столыпиным переселенцы, в основном из перенаселенной Украины. Среди них было много еще елизаветинских немцев-иммигрантов, каких еще добавилось при сталинском переселении эпохи второй мировой войны. С помощью немецкой аккуратности, вошедшей в симбиоз с советской властью, здесь был построен оборонный радиозавод, кузнечно-прессовый, элеватор, мебельная и обувная фабрики. Окрест процвели целинные колхозы и совхозы, собиравшие с щедрых местных нив пшеницу самой высшей пробы.

Но с наступлением на город наших деморощенных реформ, уже на оставлявших ему никаких надежд, градообразующий радиозавод задышал на ладан, другие производства вовсе сдохли. Особенно его подрали местные же демократы – проводники этой реформы на местах, из бывшей комсомольской сволочи, перебежавшей под Веселый Роджер уловившего их суть Гайдара. К нашему визиту зарплата там была 2 тысячи рублей, и последним атавизмом былой хлебной жизни все еще чудом оставался очень вкусный и дешевый белый хлеб. Однако при всем этом нас, бойцов невидимого, но весьма дорогостоящего фронта, на борьбу за мэрский пост все же позвали. Стало быть, в бедном городке, через который тем не менее лежал великий шмоточный путь с Китая через Казахстан, с чего цвела таможня и заправки, было за что бороться.

Реальных кандидатов на главу этого пограничного угла было двое: наш, действующий глава Кропов – и бывший главой до него немец Гельмель. Наш 27 лет прослужил директором городских электросетей – типичный, старого завета, производственник и антиреформатор. Ума, конечно, не палата, но зато по части всяких котельных, коммунальных труб и линий дока. За 5 лет своего мэрства не выкрал себе лично ничего, жил в одноэтажном домике целинника с участком в 3 сотки – и даже не обновил свой старый жигуль 6-й модели. В таком же роде и настаивал на своем имидже в кампании: никаких ярких листовок и излишеств, сама кондовая, как портянка тракториста, правда – и больше ничего. При этом поддерживала его вторая по силе в городе бизнес-группа Жабина, занимавшаяся автоперевозками, торговлей ГСМ и сельхозпроизводством.

Противник – полная противоположность. Яркий оратор, прогрессист, основатель первой в городе комсомольско-магизинной фирмы «Траст», еще газетчик и правозащитник. В общем больше политик, антипроизводственник – что называется в народе «демократ». Сумел избраться в первый раз, убрав доверчивый народ на обещания невиданных рыночных благ в духе Гайдара и Чубайса – «по две «волги» каждому на ваучер». По слухам, на тех ваучерах и сопутствовавших им аферах лично наварил – но вынужден был уйти, поскольку развалил все коммунальное хозяйство и оставил город без зарплат. На смену ему и пришел наш Кропов, сумевший починить перед зимой тепло, чем заработал благодарные очки у горожан.

За Гельмелем стоял этот же «Траст», главный местный спрут, и местные бензозаправщики, желавшие прибрать заправки конкурентов. Причем судебная борьба по ГСМ-торговле уже шла параллельно с выборной, и Жабинской бригаде поражение Кропова грозило потерей изрядной части ее бизнеса.

Свою кампанию Гельмель начал за полгода до выборов – довольно сильным, с точки зрения пиара, ходом. После долгого отсутствия он открыл в Славгороде «Фонд защиты гражданских прав», через который стал оказывать так называемую помощь бедным людям – в основном преклонных лет. Одной пенсионерке даром белят потолок, другой ставят дверь, третьей завозят угля, меняют лампочку – и так далее.

При этом его СМИ – ежедневные «ТВ-Траст» и «Радио-Траст» и еженедельная газета «Траста» же «Соседи» – дают непрерывный отчет о его благодеяниях. И всячески поносят действующую администрацию – что дескать ничего не может сделать для людей, тогда как Гельмель не отказывает никому. Эта линия строилась довольно убедительно, от показа осчастливленных бабулек – до планов, как затем от частной помощи взойти к решению всех городских проблем. Проблемы эти тоже брались широко: от плохого освещения улиц до преступности и наркомании.

В итоге такой медиа-атаки возврат в город давешнего беглеца воспринимался бедными людьми все благосклонней. И даже половина их, изо дня в день видя по телевизору, как он теперь еще и отоваривает всех желающих, отдала ему свои симпатии.

Все это Серега и Сергеич уже нарыли до меня, а в день моего приезда еще вышла презент-газета Гельмеля с его большим смеющимся лицом на первой полосе. И продавщица из ларька, подавая ее мне, сказала с чувством не то восхищения, не то сарказма: «Христос воскрес!»

Дальше нам надо было утвердить стратегию борьбы против соперников, уже изрядно преуспевших в лепке сказочного мифа их спасителя. Отыграть их классические заготовки можно было лишь путем какого-то асимметричного ответа, поскольку на симметричный у нас не было ни равных средств, ни сил. И мы решили, что должны не столько красить нашего героя, которого и так здесь знали как облупленного, сколько развеять миф о конкурирующем лжеспасителе. И если он окажется впрямь тем, кем сразу мне нарисовался, побить врага не только нашего, но и всего рода человеческого, да еще за греющую душу мзду – воистину святое дело! А что во вражеском полку под началом известного сибирского политтехнолога Вадима Дрягина бойцов было в десять раз больше нашего, лишь добавляло всему делу увлекательного куража.

За все это мы напоследок выпили, порадовались мизерному по московским меркам счету – и разошлись по номерам.

 

3. Наше поле рядом с вашим

 

Гостиница «Славгород» была в самом центре города, на главной его улице Ленина – и перво-наперво на славу отличилась своей дешевизной. Мой одноместный номер с ванной и сортиром стоил всего 300 рублей в день, Серегин двухкомнатный люкс – 500. Правда, во всех номерах был удивительно устроен душ – с креплением на высоте пупка над двухступенчатой, типа посудомойного корыта, ванной, так что и лежа было под него не влезть. Кто-то мне рассказал, что обновлял эту гостиницу гастролировавший здесь цирк карликов и якобы все души по любимому у нас дурному делу сделали под них. Еще деталь неистребимой, как родимое пятно, проформы: для постояльцев без удобств на этажах имелись по две душевые кабинки. На одной из них было написано «Для женщин», на другой «Для мужчин» – словно мужской и женский душ чем-то принципиально различались.

Но в остальном гостиница была вполне комфортной, тихой; на первом этаже был бар «Виктория» с излюбленным сейчас по пьяной тяге к музам караоке; с заходом через улицу – ресторан «Славгород». Ужин на двоих с не шибкой дозой водки в нем стоил около 300 рублей, и там в дальнейшие два месяца мне нафартило много чего интересного.

Назавтра я встал за час до общего сбора, надел кроссовки и побежал прокладывать маршрут для утреннего кросса – на изумленных глазах непривычных к таким вычурам туземцев. Город, разбитый улицами, как кроссворд, на равные квадраты, только в самом центре был многоэтажным, дальше – каменные домики в один этаж. При этом магазинов было в нем сверх всякой меры – еще и три огромных рынка с исключительно китайским ширпотребом. И когда в одном из них я покупал для дочки сапоги за 400 рублей, на это экстраординарное событие сбежался весь этаж. То есть при нашей склонности к шараханьям здесь с советских пор все извернулось наизнанку: вместо очередей за дефицитом – очереди за дефицитным покупателем, которого катастрофически не хватало ломящимся от изобилия прилавкам.

 Еще примета всех наших провинциальных городов: все металлические крышки уличных люков были сперты и сданы во вторсырье, и улицы зияли дырами. Потом кстати глава сказал мне, что все попытки закрыть эти пожирающие крышки пункты разбивались о веленье Грефа: частному предпринимательству в этой разбойной сфере не мешать! А доказать хищение при сдаче крышек нелегко: хитрые воры-лючники ночью их крали, раскалывали пополам и днем тащили в пункты уже как лом, а не вещдок. Поставить же у каждой крышки круглосуточный блок-пост милиции – тоже реально было невозможно.

Затем, кое-как отполоскавшись в карликовом душе, я спустился вниз, откуда нас забрал сам Юра в своем огромадном джипе. Вообще в городе машин было кот наплакал. И это были либо суперджипы типа Юриного, либо архаичные «жигули» и иномарки, поправшие, казалось, их возрастами саму смерть – в отличие от попранных ей человеков. И когда я как-то опоздал куда-то и сказал, что застрял в пробке, вызвал этим большой хохот местных – ибо этот бич большого города был им неведом вовсе.

35-летний бугай Юра, по местным меркам олигарх и чуть не бог, был матершинник страшный. Как раз тот случай, когда «мы им не ругаемся, мы им разговариваем». Так разговаривал он и с главой, и с очаровательной буфетчицей Мариной, и с чиновниками и чиновницами администрации. И это не была какая-то блат-поза – а именно из самых недр народных всосанная речь: при своей десятилетней дочери он выражался точно так же. А та и глазом не вела – видно, с рождения впитав любимый папин облик именно в таком душевном роде.

В его простецкой роже, из-за которой сперва я принял его за шофера, во всем медвежьем складе с обгоняющей родную речь жестикуляцией сразу подкупала эта первородная, без каких-либо прикрас натура. Он тоже шел на параллельные мэрским выборы в горсобрание – и с легкостью прошел, хотя в силу дальнейших контр я не отдал ему уже заделанную под него газету, о чем жалею, потому что получилась хороша. Но за него сыграл этот его имидж: «парень с нашего двора», кем он и был – в отличие от дельцов враждебного нам стана. И его биография чуть не точь-в-точь совпадала с биографиями почти всех малых из его бригады.

В юности он, как и все они, больше всего увлекался спортом, дошел до чуть не мастера спорта по баскетболу – потом я даже собственными ребрами смог убедиться в его мастерстве. Сходил в охотку в армию, где никакой, конечно, дедовщины в отношении себя и близко не видал – зато увидел большой мир и понял, как в нем жить.

Сразу после дембеля поехал в Коми-край на нефтегазопромысел. Навкалывался там, назарабатывался, нагулялся, научился отбиваться от ножа и кулака, надружился с такими ж сорви-головами – после чего вернулся в родной город. Уже не просто крепким мальчишом, но прошедшим жизненную ковку мужем; сейчас же на красивейшей из вообще очень красивых славгородских девок и женился.

Но пока он прямым трудом на северах ковал свою судьбу, в стране как раз случилась рыночная революция и в родном городе все хлебные места забрали эти комсомольцы. Наш конкурент создал свою коммерческую фирму на базе бывшего комсомольского центра и скупил почти все городские магазины. Тогда Юра, если перевести его матершину, которой он мне это излагал, на общепринятую речь, решил пойти своим путем. А именно: вместе со своими корешами вложил все заработанные деньги в производство муки. Проще сказать, купили несколько мельниц, на чем сразу поднялись в оставшемся без хлеба хлебородном крае. Особенно смачной для него осталась память о победах в криминальных войнах той поры, прилипших сразу ко всем нашим бизнесам:

«Мент тормозит, а у меня макаров на кармане, я его переклал за спину, а навстречу едет Костик, я выхожу, на него прыгнул, скинул ему, мент в непонятке, стал шмонать, а Костик коздыляет» – и так далее…

Кто-то из его дружков, переувлекшись этой паразитской бизнес-составляющей, дальше ушел на зоны навсегда. Но Юра, почитавший больше всей этой сопутной мути, как и надлежит, отца и мать, своим внутренним магнитом перетянулся к заложенной в него отцом основе: «Отец был шофером на грузовике, брал с собой в рейс, сначала просто нравилось кататься с ним, потом стал помогать ему…» Эта наследственность и привела его, через болото криминала, к созданию самого большого в городе транспортного предприятия, где и сидел сперва наш штаб. А затем – к покупке земель загнувшихся окрест колхозов и совхозов и основанию дочерней фирмы по производству зерна и картофеля.

Еще такой фортель природы: Юра был сам непьющий и не дающий пить на своих фирмах никому, за что жены его трудяг готовы были на него молиться.

Только одна загвоздка – и как раз в связи с этой мольбой – смущала мою стихийную симпатию к нему. Как наш народ еще с советских пор, и даже с давних досоветских научился кланяться всяким идолам – так и при нашей демократии не только что не разогнулся, а согнулся в еще большую погибель. С чего и главная его погибель – и все реформы и подачки Путина, и даже национализация нефтедоходов не изменят его гиблой участи, пока из той погибели не разогнется. Но и весь Юрин бизнес не сокращал этой погибели и подоходного разрыва. Он и его партнеры цвели мощно, ездили на джипах – а их работники, в сути рабы, тряслись, чтоб только не потерять свой рабский хлеб, поскольку без него смерть вовсе.

Но кто тогда все эти Юры, полубоги, кующие свою львиную долю прежде всего на недодаче заработной платы тем рабам, готовым на них гнуться за бесценок? Похвальные «красавцы» – их любимое словцо – или совсем наоборот?

Естественно, вопрос не к Юре – ибо он, не в пример прибавившим этой погибели гайдаровцам, только пошел на самом деле ими заданным путем. Вопрос к самому этому пути – и я по размышлению на этот счет пришел к такому, может, и пристрастному к источнику моей мзды выводу. Все-таки наши бизнес-парни лучше трастовских – и вот почему. Наши все же сами строили свое – а те только чужое отнимали, и дальше я подробно выяснил, как именно. Юра со своей рабочей первоприродой все свои КАМАЗы знал до винтика, до сроков, когда каждому менять резину и форсунки продувать. А Гельмель, поддевая легковеров на отравленный крючок своей халявы, только знал, как баки забивать. Наш немец Вадик Шнайдер, из Юриной бригады, сам строил базу ГСМ, вокруг которой шел судебный спор – а те, не наши немцы двигали их Гельмеля, чтоб эту базу, не построенную ими, отобрать.

То есть авось все-таки наши парни, по природе созидатели – хоть и путем единственного на сейчас в нашей глубинке рабского труда – как-то в итоге приведут к ее раскрепощению. Подобно всему прогрессивному ходу истории, приведшему к благополучию другие страны – тогда когда мы, как в детской фишечной игре, сейчас попали в клетку, отводящую на самый феодальный старт пути.

 

Юра, как я уже сказал, и без моей газетки победил легко на выборах – но до их развязки его положение в силу злой конкуренции с противниками было не из легких. Отчего он и имел прямой резон рвать когти для победы нашего главы – с которым у нас состоялась встреча вечером того же дня.

Его публичное лицо и кредо я уже вкратце описал, здесь можно лишь добавить, что росточка он был наполеоновского, то есть весьма малого, но те же властные черты в себе таил. При посторонних, в отличие от Юры, не крыл матом – но, как говорили, в замкнутом пространстве кабинета загнать, что называется, шершавого под кожу подчиненных очень даже мог.

Еще я в тот же вечер познакомился с двумя его гвардейцами: замполитом Фицем и редактором муниципальной газеты «Славгородские вести» Ходиковым. Типичный пример наших чиновных сошек с их невеликим, но понимающим свой узкий интерес умом – и куда лучше, чем тот богатырский, которым у нас ничего понять нельзя. На них же в немалой мере и поныне держится, как при царе Горохе, русская земля.

Еще я в этот день успел проделать некую разведработу и составить список местных лиц, с которыми хотел бы пообщаться для получения необходимой фактологии. Отдал его главе, тот дал команду вывести их на меня. И по счастливой случайности первым со мной на встречу вышел весьма колоритный местный тип по фамилии Коломиец – затем лучший мой, хоть и весьма нелегкий друг и соавтор.

 

4. Бедняков не убивают

 

Хотя что значит случайность? – Неопознанная закономерность. Известный миссионер начала 20 века Альберт Швейцер, открывший первый госпиталь для чернокожих в Африке, как-то записал в своем дневнике: «Доныне на всем африканском континенте было всего два автомобиля. Сегодня произошло неизбежное: они столкнулись». Тем паче в маленьком Славгороде, где, казалось, даже параллельные пути пересекаются, неизбежность нашей встречи с Коломийцем скоро стала очевидна: он был как раз тем, кого я искал, а я – тем, кого он искал.

Еще в пору мэрства Гельмеля он, бывший тогда лидером местных коммунистов и депутатом горсобрания, вошел с ним на идейной почве в непримиримый, вплоть до рукопашной, клинч. Тогда же Коломиец, о ком говорили, что на конкурсе упрямцев он держит первые пять мест, потом идут бараны, основал и возглавил комитет по отрешению Гельмеля от должности. После чего его квартиру ночью подожгли, он еле спасся с женой и детьми – но своей битвы против застращавшего всех остальных властителя не прекратил. Отчего среди немалой части славгородцев за ним, работавшим теперь директором городских бань, прочно закрепилась слава сумасшедшего.

И в первую же нашу встречу Коломиец выкатил мне целый воз отменнейшего негатива на противника, доубедив, что мы впрямь в борьбе против него творим святое дело. И еще пообещал, что было особо ценно, под всем тем возом лично расписаться.

Портрет же супостата кисти Коломийца был таков. Свою карьеру Гельмель начал еще при Совдепе милицейским опером, но никаких талантов сыскаря не показал. Зато по части комсомольской показухи дошел аж до делегата последнего Всесоюзного съезда ВЛКСМ. Затем, когда та показуха, обеспечившая крах былой державы, рухнула, ушел в коммерцию, создав вместе с такими же комсомолятами с большой дороги этот «Траст». А в 96-м этот спрут, владевший уже и своим телеканалом, через его магический для наших простофиль телеэкран провел Гельмеля в мэры.

В мэрах в нем тотчас вскрылся хам, превосходивший даже всю шершавость нашего наполеончика: мог из своей приемной грубо выставить пришедших к нему ветеранов; заголодавших при нем педагогов назвать педиками; совать в нос тому же Коломийцу свой мэрский пистолет. И при своем гораздо высшем, чем у нашего героя, росте, замучил депутатский корпус своим наполеонским, выпершим как грыжа комплексом: «Я – лучший финансист, лучший мэр, а мог бы стать и лучшим рэкетиром!»

При этом с местного телеэкрана не слезал, а когда при нем не стали выдавать зарплаты, материнские пособия и пенсии, устроил на День города невиданное здесь фейерверк-шоу. В итоге все дела за него повел его первый зам, а он то редактировал газету «Траста», то играл с компьютерами, то зажигал народ на митингах. И когда названные им педиками педагоги не прекратили голодать, вдруг объявил корреспондентам краевых газет, что открывает голодовку вместе с ними. При этом ничуть не спал со своего цветущего лица, зато всех глубоко потряс таким неординарным ходом.

То есть в отличие от нашего главы, зарывшегося в вязкий труд по возведению всяких котельных и жилья, это был прямой Наполеон – и взявший родной город, как сожженную Москву. Это взятие отметилось при нем отдачей «Трасту» массы казенного добра – вплоть до отдачи под его офис одного из лучших зданий по улице Ленина, где раньше была школа. Еще «Траст» при нем построил круглосуточный клуб «Катастрофа», где и по сей день пропадала с головой шальная молодежь.

По криминальной части он остался в местной памяти такими двумя эпизодами. Гибелью председателя горкомитета по имуществу Андреева, покончившего жизнь самоубийством сразу двумя выстрелами в голову из ружья. И убийством директора мясокомбината Кайзера, расследование которого было закрыто в пору его власти.

Закончилась же она тем, что доведенные им до ручки славгородцы послали ходоков к прежнему губернатору края Сурикову: «Спасите наши души!» Тот назначил комплексную проверку его деятельности – с таким итоговым постановлением:

«…Основными тенденциями являются устойчивое сокращение объемов производства, рост безработицы, снижение налоговых поступлений… Остановлено производство градообразующего предприятия «Славгородский радиозавод». Закрыты мебельная и швейная фабрики… Установлены факты хищения горючего должностными лицами… В городе концентрируются приемные пункты лома цветных металлов, где сбываются похищенные провода с ЛЭП и алюминиевые трубы… Уровень жизни населения один из самых низких. Среднемесячная зарплата на ЗАО «Славгородский молочно-консервный комбинат» 136 рублей…»

Многие пункты этого постановления, подшитого среди прочих документов в папках Коломийца, пахли ответственностью по статьям УК, и Гельмель тогда испугался страшно. Подал в отставку и уехал в Барнаул, где со своей красивой рожей завел новую семью.

Я все рассказанное мне Коломийцем выстроил в его пространный монолог под названием «Возвращение блудного мэра», который за его подписью и вышел в краевой газете.

Попутно завязался наш с ним творческий роман, в начале которого я, честно говоря, даже солидаризировался с Гельмелем, в свое время доведенным им до оголения ствола. После того, как я уже внес все его правки в его опус, он притащил мне их еще с полсотни, типа: «Не в нос прицелился, а в переносицу». Причем настаивал категорически, чтобы они все были внесены, в противном случае грозил меня убить. И черт его, непрошибаемого и на ощупь, знал, насколько в той угрозе было правды.

Нещадный творческий огонь палил его без передышки – и он был отнюдь не бездарь, в груде его шлака были и удачные находки, которые я с удовольствием потом использовал. Но от сопутной пустой породы отбиваться было страшно тяжело. Он со своими папочками приходил ко мне в гостиницу обычно без звонка, чтобы я не смог по телефону отбрехаться тем, что занят. Я слал его к Сергеичу, который дескать принимает все решения; он, понимая, что я врал, все-таки шел – в надежде, что хоть тот, как сам не пишущий, оценит без пристрастия его шедевры. Но выпертый и им, ломился вновь ко мне, размахивая кулаками; и загасить его писучий пыл, неосторожно мной разбуженный, было не легче, чем загнать в бутылку выпущенного из нее джинна.

Но в результате наших долгих задушевных битв, от которых аж дрожали стекла в номере, ему все же пришлось признать верх моего редакторского права. Он сам почувствовал, особенно когда зашли теледебаты, в которых он вяз с головой, что его доморощенные перлы без моей огранки не имеют никакой цены. И тогда наш устаканившийся наконец-то симбиоз принес плоды. Его идеи, бившие из самых недр местной жизни, ее обид, привычек, языка и прочего, после моего отсева и литературной обработки били по супостатам наповал.

Я только дивился грешным делом, почему враги не грохнули этого главного смутьяна города, попортившего много крови даже мне – а уж им побольше тех, кто в результате местных бизнес-войн сошли в могилу. Сам он насчет возможной дырки в его лбу сказал мне так: «А, что одна дыра, что пять – разницы нет!»

И чудо его выживания в борьбе, за которой стояли крупные по местным меркам деньги, я в итоге объяснил себе формулой Сименона, взятой им в название его рассказа «Бедняков не убивают». Коломиец впрямь был типом бескорыстного идейного борца, каких, значит, и пуля, убирающая уймы наших жадных коммерсантов, не берет. И, думаю, было б таких неустрашимых правдоборцев на каждый наш городишко по два хотя бы – не нас шугала бы сейчас Америка, а мы ее.

 

5. Витязи в мышиной шкуре

 

Окрыленный первым успехом с Коломийцем, я пошел по своему списку дальше – но по закону маятника, потрафившему мне сразу, наткнулся на полный круговой отказ. Те, от кого я чаял получить предметный компромат на нашего противника, старались только всячески уйти от всякой фактологии. «Да, матом педагогов крыл – но не при мне». «Да, было и то, и другое, и третье – но меня при этом не стояло», – отвечали мне так называемые референтные лица. И чувствовалось, что при всей их неприязни к конкуренту ими правил жалкий страх перед его вторым пришествием – чему они же этим страхом и трафили.

И одному орденоносцу, грудью вдвое шире Коломийца, попросившего меня убрать блокнот, я, уподобясь моему баранистому другу, даже нахамил: «А без блокнота нечего и вякать! Вы же не хуже меня знаете: идет война за мэрский пост, а на войне как на войне: или ваш друг победит, или ваш недруг. Но тех, кто прячет головы в песок, в итоге отымеет и тот, и другой». Кряжистый дядя, пристыженный мной при женщинах, покрылся гневными в мой адрес пятнами – но не распрягся все равно.

Но по обмолвкам «не в блокнот», среди которых то и дело поминались уже названные Кайзер и Андреев, я ощутил, что, может, впрямь требую чего-то непомерного. Все в один голос повторяли: «Вы-то уедете – а нам тут жить!» А супостат при этом продолжал свою атаку на мозги посредством ежедневного телепоказа его добрых дел – и рейтинг его рос и рос.

Мы эту тревожную картину обсудили с Серегой и Сергеичем, признав, как повезло нам с Коломийцем, без которого хоть вовсе было б сушить весла. Но я им, исходя из опыта, сказал: как бы сейчас ни запирались собеседники, ручаюсь, что потом еще не будем знать, как от желающих накапать на врага отбиться. Мы их пока бесплодно ищем – но и они нас ищут, просто мы еще друг друга не нашли. Но здесь, где даже параллельные пересекаются, наше скрещенье неизбежно.

Ну а пока, чтобы не тратить время зря, раз кроме уже отработанной фактуры на соперника у нас ничего не было, я решил сочинить аллегорическую сказку про него. И вот что у меня вышло.

 

КАК МЫШИ КОТА ВЫБИРАЛИ

 

Некоторые мыши, очень умные, еще от своих школьных педагогов знали, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И что мыши глупые уже не раз на этом сыре попадались. Только его хвать – пружина щелк, дужка на шею шмяк – и пиши: пропало!

Но их-то уж, они считали, на таком фуфле не проведешь! Поставь им эту мышеловку с сыром – просто плюнут на нее и все! И жили себе – не тужили, хоть местные коты пощипывали их и нарушали разные мышиные права.

И вот однажды, накануне их мышиных выборов, в их степь прикатывает новый кот. Вернее, новый – только с виду; так-то – старый, свой. И еще встарь, будучи избран по ошибке умными мышами их главой, он их ловил и жрал нещадно. Так жрал, такой писк бедных мышек по степи стоял, что сам глава их края чуть во гневе мышееда не сожрал. Но он тогда удрал куда подальше – до других мышей. Попасся там – и возвращается в родную степь, где наши мыши без него уже успели подразмножиться и потучнеть.

Усы подбрил, когти подстриг – его уже и не признать. Журчит: теперь я вас и ваших педагогов жрать – ни-ни! А открываю фонд защиты прав мышей, газету «Совершенно бесплатно» и на бесплатный – но не сыр, упаси Бог! – а чай с баранками и прочей бескорыстной помощью зову!

Тут наши мыши и давай смекать. Журчит-то он, положим, хорошо, но ведь и раньше не дурней журчал – при этом все-таки их жрал. И чай с баранками – это не сыр, конечно. Но ведь и на баранки надо взять откуда-то, баранки тоже на дороге не валяются! Но кот сам сроду не пахал, не сеял – так откуда ж, значит?

А он: на те баранки и другие бескорыстные дела мне местные коты чисто так дали. Чем еще больше завопросил всех: эти коты так просто сроду не давали ничего, а только брали! А тут вдруг – на тебе!

Короче, вовсе сбились мыши с толку. И обдуриться на мякине не хотят – но и халявы тоже страшно хочется, так на бесплатные баранки слюнки и текут: а вдруг еще и с сыром будут!

И тогда самая отчаянная мышь в тот фонд на полусогнутых вошла, сожрала сушку, чай глотнула – и назад. А дужка-то и не захлопнулась! Еще две мышки туда сунулись – и снова пронесло. А дальше – больше. Одной норушке еще дали целое пшеничное зерно, другой щеколду на калитке починили, третьей вставили в хибарке настоящее стекло!

Зарадовались мыши, просветлели их мышиные мозги: выходит, врали всё учителя – и поделом их жрал наш кот! Ну факт же налицо: халява – вот она, и совершенно без тех ужасов, которыми стращали!

А кот тогда и вовсе окрыляет: если меня вновь изберете, вместо сушек сами будете других котов на завтрак с чаем жрать!

И мыши сердцем поняли: коль он сказал такое – дело свято, ведь ни один еще кот сроду ничего подобного не обещал! И надо не мышами – а бездушными камнями быть, чтобы такому мышелюбу не поверить!

И все до одной проголосовали за него.

И только он, положа на сердце лапу, мышам на верность присягнул – громадная дуга, которую до этого варили возле фонда непонятно для чего, как шмяк на них! Пищали мыши душераздирающе и долго – целый день, пока коты их с удовольствием, под пиво, жрали. И зарекались впредь не только на бесплатный сыр в котовском фонде – и на сушки с чаем тоже не клевать. Но уже поздно было.

 

Понесли мы с Сергеичем эту сказку к Ходикову – ох и тип! «Александр Сергеевич! Александр Васильевич! Присаживайтесь, дайте ваши курточки повешу. Как вам у нас? Чего подскажите? Вы только подмигните, а уж мы как можем – хотя сами видите, какая у нас бедность», – с такой елейной речью он нас принял в своем кабинете в первый раз.

Я сразу заподозрил, что с таким елейщиком, усидевшим в своем стуле при всех строях и властях, придется нелегко: затопит все этим елеем и, как мыло, из рук будет ускользать. Но и не думал, что работать с ним нельзя будет никак. Этот хитрец, усвоивший главный чиновничий завет всех строев и времен: под всеми видами из кожи вон не делать ничего, – потом обвел нас, как мальчишек, вокруг пальца. И при этом хоть бы глазом, источающим его елей, сморгнул!

«Блудного мэра» Коломийца, тиснутого в краевой газете, затем, согласно технологии, следовало растиражировать в «Славгородских вестях». Такой заход через крайцентр и поднимал статус публикации, и уводил казенную газету, обязанную перепечатывать все публикации о городе, от обвинений в ангажированности. И вот как дальше Ходиков на пару с Фицем, мастерски согнувшись в их погибель, смогли все это  развалить.

За пару дней до выхода статьи в «Вестях» я отдал дискету с текстом Фицу, взявшему на себя с особой важностью роль передатчика, для передачи Ходикову. Три раза повторил ему, чтобы не перебирали с краевой газеты текст, а просто скинули б его с дискеты. Он очень важно мне ответил, что и сам соображает, слава Богу не дурак; и уж они с редактором газеты смогут без чужих подсказок заверстать статью.

Но на следующий вечер в наш штаб влетает Сергеич: статья в текущий номер «Вестей» не вошла. А во всякой выборной кампании главный диктатор – время. День упустил – и  можешь все продуть, так как калейдоскоп меняется стремительно: к примеру, чужой кандидат зарегистрировался официально – и его уже, помимо как от лица другого кандидата, крыть нельзя.

Мы – к Ходикову за ответом, а он у него уже готов давно! И не уставая повторять, какое счастье для него работать с мастерами из самой Москвы, он сообщает, что все же как-то ухитрясь на пару с Фицем утерять дискету, отправил набирать статью по новой. А это, вместе с корректурой, займет время как раз до закрытия типографии – но он поставит обязательно статью в следующий номер, через пару дней. Мы ему тут же дали дубль-дискету, взялись уговорить сами типографию – но он, окутывая нас своим елеем, выдал 22 железные причины, почему и это не пройдет.

И стало ясно, что его не прошибить ничем, поскольку они с Фицем уже успешно оправдались перед главой за срыв – наверняка свалив его на нас, которых видели в гробу. Мы нынче тут, а завтра там – а им еще тут жить и жить, и надо изловчиться изогнуться так, чтобы при любом исходе выборов не потерять свой мелкий – но отнюдь не для такого городка – шесток.

И дальше все сыгралось как по нотам: во вторник статья не вышла, в среду Гельмель зарегистрировался, и в четверг ее уже нельзя было печатать по закону – о чем сам Ходиков пролил больше всех слез. Зато всю комбинацию он разыграл гроссмейстерски в пользу себя: победит  наш глава, он ему напомнит, как лез из кожи для его победы. Победит враг – расскажет, как в тылу врага, рискуя мало службой, головой, сорвал попытку распечатать нашу гнусную статью.

Но с моей первой сказкой Ходиков дал маху: и на такую ушлую старуху есть проруха! Он прочел ее при нас, пропел мне дифирамб – но по его елейным глазкам я прочел, что она его не впечатлила вовсе. И, видимо, сочтя, что сивый бред каких-то москвичей насчет каких-то мышек сильно не заденет никого, он эту сказку напечатал. Я же и вовсе не мог знать, насколько она отзовется среди местных – но на всякий случай стал работать над второй.

Проходит время, за которое я смог разведать много нового и интересного, попутно дописав вторую сказку про куриного жреца «Влюбленный лис» – и отдал ее тоже Ходикову. Он с тем же величайшим одобрением ее прочел, пообещав забить в такой-то номер. Тот номер вышел – а сказочки моей в нем нет. Пошли обратно разбираться, и этот лис нам: «Я – всей душой был за, дал Фицу, он – главе, но вы уж извините, но сложилось мнение, что ваши сказки нашим людям непонятны. Конечно, в вашей прессе им бы не было цены, но наши читатели от ваших аллегорий не в восторге. Даже, вы только их простите, написали о вашей первой сказке, что неинтересная, и просили больше таких не печатать».

Такого, чтоб читатели писали о неинтересных публикациях в газете, я еще в жизни не встречал. Но, может быть, еще подумал, тут такая уж взыскательная публика – хотя вся ходиковская газета, даже минус моя сказка, интересностью нисколько не блистала.

Но ларчик затем открылся просто. После того, как вышел и мой «Лис», оказалось, что обе сказки поимели в городе невиданный успех. А письма против были от врагов – потом их напечатали в «Соседях» действительно с 56-ю подписями входивших в ту команду подписантов. И до конца кампании все их СМИ надрывались страшно лестным для меня вытьем: как смел поганый сказочник нас приравнять к мышам и курам! Скажем ему дружное «нет!» Погоним вон из города!

Больше того, сам этот жанр стал популярным до того, что самой страшной среди местных стала угроза сочинить про кого-то сказку. У нашего, не приведи Бог с ним схлестнуться, Юры, при его 120-и кило, был задушевный кореш Славик, с которым я потом сдружился тоже. Славен же он был здесь как какой-то исключительный боец, хотя перед могучим Юрой выглядел не больно мощно.

Но этот фокус я и раньше видел, когда в юности ходил в бильярдную Парка Горького. Там был отъемщиком подобный Славику поджарый Вова Борода, владевший лишь одним ударом – в рог – перед которым не годились никакие ни боксеры, ни дзюдоисты; легендарный тип. И вот у Юры возник какой-то конфликт в избиркоме, прибыл гонец оттуда и доносит: обматеренный Юрой секретарь обижен страшно – да и хрен с ним. Сказал, что забракует половину подписей – и пусть бракует. Обещал подать в суд – и пусть подает. А еще сказал, напишет сказку про жабу. Тут благодушный Юра весь меняется в лице: «Что, сказку? Про меня? Славик, поехали!»

На Ходикова за распечатку первой сказки потом тоже со страшной, но никак не милой ему силой обрушились все СМИ «Траста». И он наверняка не одну ночь ворочался в кровати, проклиная себя за допущенную им проруху.

 

6. Тень Кайзера

 

Есть правило провинциальных городов, а в малых городках, где все всех знают, это вообще закон: все тайное там рано или поздно делается явным. Ибо охота, говоря оперативным языком, «распрячься» у людей подчас даже сильней страха неволи. Этим с успехом пользуются толковые, умеющие слушать следаки; сродни тому и дело журналиста. Если в тебе есть искреннее любопытство, без чего и заниматься этим делом скучно, сумей явить его собеседнику – и он откроется тебе навстречу, только успевай дальше строчить в блокнот.

И я, намучившись с молчками местных витязей в мышиной шкуре, кивавших на страшившую их судьбу Кайзера, решил зайти с обратного конца и встретиться с его вдовой. Позвонил ей с такой речью: «Я журналист из Москвы, хотел бы, если можно, побеседовать на скорбную для вас тему». – «Для чего?» – «Если мы встретимся, я постараюсь объяснить».

Мы встретились, я ей чистосердечно объяснил свою задачу и сказал: если готовы помочь, помогите; если нет – я тут же с превеликим извинением уйду. Она, похоже, потеряв вместе с мужем и весь личный страх, тем паче ее дети уже здесь не жили, согласилась рассказать мне все, что знает. И вот какой сюжет в итоге всплыл.

19 апреля 1997 года было собрание акционеров Славгородского мясокомбината, на котором его главу Генриха Кайзера ломали всячески ввести в совет директоров людей из «Траста».

Он еле смог отбиться и пришел домой страшно усталый. В одноэтажном доме с небольшим участком его ждал друг из Барнаула; попарились с ним в своей баньке и сели на веранде пить чай. Жена и трое детей Кайзера оставили наедине друзей, которым было о чем поговорить: еще никто здесь не вступал в такую схватку с «Трастом». А Кайзер накануне выпустил огромную подпольную листовку, где собрал все документы против фирмы, хотевшей съесть мясокомбинат – одно из последних успешных предприятий города. Выпускать ее пришлось потому, что при Гельмеле уже все местные инстанции, включая СМИ, легли под «Траст», а он – ничей не кум, не сват, а просто педантичный честный немец – нет…

Кайзер вышел на кухню за чайником – и в этот миг все его трудное душевное геройство было оборвано проще простого: пулей в 9 грамм бездушного свинца. Убийца ждал его под окном и выстрелил из темноты через стекло по хорошо освещенной цели.

Но эта маленькая пуля произвела в городе большое потрясение. Прежде всего потому что все, за исключением милиции и прокуратуры, знали наверняка, кому было нужно убийство Кайзера. На его похороны пришел чуть не весь город – не было только Гельмеля. Жену Кайзера, которая после его убийства пролежала месяц в больнице, в милиции спросили: «А много ли любовниц было у вашего мужа? Может, его и подвела одна из них?»

Спросить такое у жены добропорядочного немца – все равно что плюнуть ей в лицо, а при ее горе – что-то вообще за всякой гранью. Галина Кайзер выскочила из отдела – что, видимо, и было надо ведшим следствие. Больше они ее не вызывали никогда, дело сдали в архив «за отсутствием подозреваемых». А мясокомбинат из процветающего скоро стал банкротом. Из него высосали все, что было можно, а пустой корпус выбросили, как выеденную скорлупу.

Но стреляя в Кайзера, его убийцы метили гораздо дальше. К приходу к власти Гельмеля Славгородским пивзаводом руководила Нина Ивановна Черепова – вторая местная храбрячка, согласившаяся на разговор со мной. Сильный экономист с огромным стажем, она на момент нашей встречи руководила самым большим и прибыльным муниципальным предприятием «Торговый ряд». И пивзавод при ней цвел, к началу скупки «Трастом» его акций давал хорошую по местным меркам прибыль. Но вдруг на нее посыпались выговора; бывало, что по несколько за один день. Она их опротестовывала, но потом случилось нечто, о чем она сказала так: «Просто я решила уйти. Вы слышали про Кайзера – ну надо еще что-то добавлять?»

Пивзавод повторил участь мясокомбината: из него выкачали все оборотные средства, и в феврале 98-го он остановился. Тогда Гельмель вызвал к себе Черепову: «Я допустил ошибку, вернитесь на завод». Она его вновь запустила, после чего ей указали окончательно на дверь…

Директором Славгородского хлебозавода аж с 1970 года работала Раиса Петровна Марунина – третья рискнувшая быть откровенной собеседница. При ней завод смог выйти целым из гайдаровского кризиса, строилось жилье, заводская котельная снабжала теплом и водой окрестные дома, зарплата выдавалась регулярно. Став директором в 29 лет, она имела дар так ладить с целым светом, что в трудную минуту все ей шли навстречу. Нет денег рассчитаться за сырье – поставщики верили ей в долг. Кому другому – только за наличку, а ей – по первому телефонному звонку. Нужно срочно внести в казну налоги – ее работники буквально скидывались со своих зарплат…

Свой подкоп под хлебозавод «Траст» начал так. Сначала, к 1996 году, им были скуплены почти все городские магазины, переставшие отдавать заводу выручку за хлеб: «Нет денег, – говорили, – ждите. Не хотите ждать – судитесь». Но в городе, которым правил Гельмель, судиться с «Трастом» было бесполезно. Марунина нашла выход: развернула торговлю хлебом с грузовиков. Но и «Траст», хотевший заиметь во что бы то ни стало предприятие, настроенное как часы за 30 лет трудов его директорши, не отступал.

Летом 98-го «ТВ-Траст» объявило: «Траст» скупает акции хлебозавода по 50 рублей за штуку. Завод был еще раньше акционирован, каждый его работник получил по 40 акций. И при тяжелой нищете, в которую город попал при Гельмеле, почти все продали свои акции. 2000 рублей, сколько выходило за индивидуальный их пакет, для большинства славгородцев были очень большие деньги.

И дальше все произошло по той же схеме. В силу «синдрома Кайзера» и Раиса Петровна покинула родной завод, который тут же был разъеден «Трастом».

Почему убили Кайзера, понять было не трудно. Тугой борец, который пользовался здесь огромной популярностью – он никогда живым не сдал бы мясокомбинат. Но зачем было изгонять двух одаренных директрис с уже захваченных заводов? Ведь это все равно что резать кур, несущих золотые яйца! «Траст» был при Гельмеле полным монополистом в городе. Любые экономические комбинации и льготы по производству, помощь городу с его большой немецкой диаспорой со стороны германских немцев и т. д. Включай в работу грамотных директоров – и набивай мошну!

Но почему-то самых грамотных как раз и выключали. Марунина сказала: «Я не устраивала, потому что была не их. А им прежде всего были нужны свои». И еще высказанный мне втихаря резон: «Ну это же братки, у них и психология братков: всю ночь кормить, к утру забить. Отнять и поделить. А это уже невозможно изменить».

Кстати Марунину, как и Черепову, позвали снова на завод, когда он уже был отдоен по первому разу. Она его вновь оживила, он был отдоен еще раз – и выплюнут уже вконец.

От этих женщин, оказавшихся храбрее мужиков, я уяснил и деловой, так сказать, облик супостата. Чистый хапок – еще той, паскудно-комсомольской школы, учившей под гибельное для своей эпохи словоблудие тянуть только к себе, ни капли не смущаясь, что при этом может рухнуть все. Мне еще запомнилась такая фраза преуспевшего в том же ключе дельца, которого спросили: «Если руку на сердце, вы больше в жизни сделали добра или зла?» – «Вопрос неправильно поставлен. Я больше сделал нужного для себя, чем ненужного».

Одновременно я понял, и зачем Гельмелю опять власть в городе, уже обобранном в его первое пришествие. Тот самый фирменный «второй отсос», как в случае с пивзаводом и хлебозаводом – только теперь уже всего, живущего мелкой торговлей и полукустарным производством городка. Коломиец на случай его второго пришествия дал такой прогноз: «Воцарит настоящий «паханат», монополия одной фирмы, остальных сметет как ураганом».

Но еще мне было интересно, что все же заставляло не одних беспамятных старушек, занятых в Гельмель-шоу, отдавать ему свои симпатии? Из очень обтекаемых, при общегородской словобоязни, признаний тех, кто помнил о «черных годах Гельмеля» и при этом был готов опять под него лечь, я извлек следующее. Им было ясно: если «Траст» всадил в свой экран перелицованного Гельмеля – уже на пути к своей цели не остановится ни перед чем. Поэтому упрямиться – себе дороже будет: городок-то маленький, и сквозь стекла кухонь, столь же прозрачные, как и у Кайзера, чья тень снова всплыла зловещим образом, хорошо видно всех.

Был и еще резон, который повторяла преимущественно молодежь: «Раз он богатый, буду за него голосовать». И что богатство тех, кто ничего не строил, только отнимал, может быть лишь отобрано у бедных – какую-то часть этих бедных не смущало все равно.

Что можно было этим бедным во всех смыслах людям по такому поводу сказать? Только одно: да, на упрямых возят воду, но на покладистых – дерьмо. И если кто готов сидеть в нем, никакой другой его силком не вытащит оттуда. Что я дословно и сказал в статье, написанной после общений с тремя дамами.

Отнес ее на сверку им – у них еще достало духа и расписаться под всем ими сказанным. Галина Кайзер, восхитившая меня своим спокойным мужеством, еще нашла где-то огромную листовку ее мужа и передала мне. Когда она прочла статью, я понял, что мой скромный словесный памятник ее покойному супругу тронул ее глубоко. И при прощании она мне повторила несколько раз: «Хоть вы себя поберегите! Очень хочу, чтобы вы уехали живым!»

По правде говоря, ее слова заставили меня невольно вздрогнуть, и даже пробежала малодушная мыслишка не бегать больше на зарядку по утрам. Но поразмыслив, я решил, что от судьбы не убежишь: резвый, как говорится, сам наскочит, на тихого черт нанесет. Но тем не менее тень Кайзера до самого конца кампании маячила невольно и перед моим мысленным взором.

 

7. Лавровый веник

 

В конце концов мое пророчество насчет охотников дать показания на супостата не только целиком исполнилось, но и, как будет дальше видно, перевыполнилось даже. И я уже мог повторить за грибоедовским героем: «Я про него скажу такую правду, что хуже всякой лжи!» Но где и от чьего лица ту правду было говорить – при уже названных законодательных запретах на вольное перемыванье кандидатских косточек?

Формально, а честней сказать – фиктивно эти вешняковские запреты должны были избавить наши выборы от неразлучной с ними лжи и того черного пиара, коим занимались мы. Но на самом деле только обязали лгать хитрей, избавив от последней, не увязанной с выборными ухищрениями правды. Это, очевидно, понял и Путин, отменив почерневшие уже до неприличия губернаторские выборы. Но и этим в сути не исправил ничего – перепустив только те деньги, что как шли, так и идут на выборы, из наших вольных жил на более высокий уровень. Сегодня такса, как известно всем, кто в курсе, за пост губернатора – 7 миллионов долларов. И надо, как сказал своим пиарщикам один сибирский губернатор, «греть уже не вас, шакалов, а решающих всерьез вопрос».

Но в принципе – возможны ли у нас честные выборы? Думаю, что перво-наперво для этого должна быть честной пресса, дабы избиратель мог хоть знать, кого на самом деле избирает. Не может, по определению, быть какой-то частной, купленной вместе с газетой или телеканалом правды – Березовского, Потанина, Лисина; правда может быть для всей страны только одна. С этого надо начинать, а не с бессмысленных, при сохранении наших кривых экранов и зеркал, запретов. Я написал об этом статью «Черный пиар» – но, разумеется, достиг ей только озлобления коллег, кормящихся вместе со мной тем же пиарством.

Короче говоря, добытую мной правду надо было как-то довести до местного ума. Сделать ее рупором нашего главу было нельзя: это ломало его имидж пеньковатого, зато надежного хозяйственника и миротворца. Тогда-то мы и вспомнили про Коломийца, шефа местных бань, который в случае победы Гельмеля наверняка терял свой банный пост.

Он, понимая это еще лучше нашего, пошел ва-банк: согласился стать дубль-кандидатом, чтобы от своего лица, согласно вешняковскому регламенту, глушить противника. И тут уже мы наработались с ним всласть – и я не исключаю, что сама возможность прозвенеть на весь свой город грела его не меньше прагматичного расчета.

Ему помогли зарегистрироваться, и я задал ему темы для двух его спецвыпусков – не без расчета просто занять тем его бодливый разум, дабы не мешал. Тем более он накануне задал мне такую сцену. Стучится в мою дверь – а я уже по эдакому заговорщицкому стуку научился узнавать его; заходит и, буровя взглядом, спрашивает: «Ну и кто я теперь?» Я чуть подрастерялся от его вопроса: «То есть?» – «Ну кто – на вашем поганом языке?» – «А, ну ты по-нашему дублер…» – «Нет, ты мне дуру не гони! Я знаю, как я называюсь!» – «Как?» – «Дебиленок!» Тут я все понял: это он, значит, нарыл мою статью, где я вскрывал все карты черных пиарщиков, цинично называвших кандидатов дебиленками. И прибежал за сатисфакцией – которую и получил в традиционном для Руси формате, отняв тем кучу времени и вынудив меня переступить личный завет не пить с утра.

На пару дней он от меня отстал, но когда, опять как партизан на явку, притащил плоды своих колючих дум, они превзошли все мои ожидания. Прежде всего он придумал бесподобное название для своей газеты против супостата: «Не дай Бог!» – уже меня на этом конкурсе оставив на пять пунктов позади. Потом враги замучились писать, что это жалкий плагиат, что это уже где-то у кого-то было – но это был их жалкий лепет оправданья. Как в музыке – всего 7 нот, и все, от Моцарта до группы «Манго-Манго», пишут ими, так и в литературе – ограниченный набор словес, и король тот, кто в точку применил их в нужном месте. А до чего это название попало в точку, чуть позже мы с Серегой убедились опять-таки воочию. Ну а пока, хотя Серега и Сергеич его восприняли скептически, я настоял на нем категорически – или сдаю свой ноутбук, пишите дальше и редактируйте все сами.

Вторым смачным заходом Коломийца стал его памфлет «Почему я иду на выборы?» Он в нем родил целую россыпь перлов, могших бы стать хрестоматийными в пиарном деле, где никакие технологии не катят против этих гранул, спекшихся из вулканирующей лавы собственной души:

«Хотят обналичить доверие избирателей в особо крупных размерах!.. Один раз наобещают, а потом 5 лет будут доить – да так, что глаза на лоб полезут как у бешеной коровы… Иногородние команды сообща с местной «пятой колонной» колдуют и шаманят над оживлением известного политического трупа… В их штабе сегодня творческий кризис – зато куча денег. На эти деньги можно нанять дивизион информационных «катюш», которые с придыханием расскажут, что у нас и солнце б не вставало, если б не известный фон-барон!..»

Особенно хороша была его находка с информационными катюшами – на «ТВ-Траст» сияла местная звезда экрана Катюша Иванова, очень смазливая и артистичная, незамужняя, что еще подливало ей соблазна в глазах мужиков. Девица в самом деле одаренная, такой в одном флаконе Леонтьев, Караулов и Романова, причем и сам флакон был хоть куда. Она наводила больше всего ужаса на наши ряды, ибо владела этой казовой, с искренним надрывцем интонацией – когда клеймила местную власть за обескрышенные люки и погашенные фонари. Все наше «ТВ-Степь» против нее не катило, сводя свои программы к тем же жалким оправданиям по агрессивно выдвигаемым ей счетам. И она только чуть перегнула с частотой своего сияния в экране – ибо на свете нет таких деликатесов, от объедения которых не тошнит. И этот ее перегиб как раз подрезал своим каламбуром Коломиец.

В его первый спецвыпуск я вставил «Блудного мэра» и еще такую же объемную статью «Черный передел подкрался к Славгороду незаметно» о вражеских попытках отсутяжить под правозащитные рулады нефтебазу. Из иллюстраций – Коломиец с его выгоревшей от поджога входной дверью, которую он хранил 7 лет, словно предвидя нашу встречу; и коллаж с ножом и вилкой, занесенными над нефтебазой. Туда же я поставил и сказку № 2 «Влюбленный лис», герой которой свою любовь к курятине выдавал за любовь к курам.

Газета с большой шапкой «Не дай Бог!» над суровым, как сама местная жизнь, портретом Коломийца получилась пальчики оближешь. Мы ее под мраком ночи, дабы враги не разузнали раньше времени, отпечатали – и через почту разослали по всем городским квартирам.

Эффект был потрясающим. В день ее выхода мы с Сергеичем заходим днем в гостиницу – администраторша за своим стеклом что-то взахлеб читает, чего за ней не наблюдалось раньше никогда. Даже за этим делом своим зорким оком, с которым мне потом еще пришлось бодаться, не замечает нас, чтобы выдать оставляемые у нее ключи. Заглядываем к ней – и наши души обливаются бальзамом: она с головой ушла в газету «Не дай Бог!». Сергеич ей: «А что это у вас за газетка?» – «Очень интересная!» – «А есть еще? Можно купить?» – «Больше нет, но вам, как нашим долгожителям, дам почитать – только с возвратом!»

Назавтра была суббота, главный банный день в городе, и мы с Серегой пошли в главную коломийцевскую баню № 3. Ходить туда мы пристрастились еще раньше, поскольку Коломиец, к пущему им восхищению, отреставрировал ее за свою службу выше всех похвал. Когда-то, когда Славгород еще был ценен для страны его оборонкой, элеватором и просто в силу хоть и ходульно звавшейся, но соблюдавшейся «заботы о людях» – в нем построили эту баню № 3. Как хвастал задиристо сам Коломиец, такие бани раньше строили только в областных и краевых центрах – а вы, гады, там паритесь за четвертак!

Он навел блеск порядка в раздевалке, в моечном зале и в раскаляемой под верх шкалы парилке. Там был и ледяной бассейн, без которого я вообще не мыслю бани, и большой, плавательный, где резвились и детишки, и их папы. И все это – по фантастической цене в 25 рублей! Хотя и она, в десять раз меньше, чем в самом плохой московской бане, для нищего Славгорода была туга. И для тех, кто и ее не мог осилить, действовала еще баня № 1 – без бассейнов, за 10 рублей. А в этой супербане была еще и так называемая сауна, куда приходят узким кругом, тоже с бассейном и с бильярдом даже, где мы после тоже побывали, но сейчас речь о не о том.

Лишь мы с Серегой, прикупив по венику по столь же экзотической цене в 10 рублей, вошли в мужской разряд, так гордо еще по старинке называемый, как снова окатились тем же медом. Две банщицы сидят во главе раздевалки – и уже, видно, даже не читают, а скрупулезно перечитывают тот же «Не дай Бог!» И мужики, уже слегка приподнятые пивом, вместо обычной темы о рыбалке и ходовых свойствах местных праворульных «хонд» – перетирают нашу же газету. Коломийца уже прочат в мэры, а самой крылатой фразой стала «Не дай Бог!»

То есть один мужик другому в раздевалке: «Пива еще будешь?» – «Не дай Бог!» В парилке: «Еще подкинуть?» – «Не дай Бог!» И эта ушедшая в народ находка Коломийца грела наш с Серегой слух всю эту баню – как греет до телесного оргазма веник, оказавшийся для нас в этой парилке не березовым, а лавровым! Для полной радости в нашей микрокоманде не доставало только нашего третьего подельника – Сергеича. Но он упрямистым бочком ушел от нашей банной радости – чему невольным виноватым оказался я.

 

8. Документ «Х»

 

Один мой старый друг, с которым мы прошли по молодости много бесшабашных троп, по наступившей следом зрелости сказал мне: «Попомни мое слово! Твой язык тебя до добра не доведет!» Ну что ж, я виноват тогда – и в отношении Сергеича; хотя как переделать то, что дал мне, как характер Коломийцу, Бог?

Сергеич от того же Бога – человек души хорошей, доброй, но от отслуженной им службы – отставной полковник, что не проходит даром ни для чьей души. И сколько я ни знал служивых душ, у всех одна и та же странная дилемма: или прекрасная жена, с честью прошедшая все тернии службы и смены ее мест – но дети сволочи. Или жена – сучища, но при этом дети хороши. Такой фатальный почему-то в нашей армии расклад, точнее нерасклад.

И у Сергеича, ушедшего с почетной, но бесхлебной службы Родине на наши непочетные хлеба, как раз жена была на высоте. Еще он, бывший политрук и кандидат по философии, послужил замом главы подмосковного района по оргчасти, но того главу на выборах сожрали. И он, чтобы достроить начатую на госслужбе дачку, подрядился к нам спецом по аналитике.

Как у любого экс-армейца, у него был ключевой набор любимых выражений вроде: «Я думал, что я самый тупой, а ты еще тупей меня!» «Да я все понимаю, только, как собака, не могу сказать!» «Все, что ты там гундосишь – галиматня!» Еще он всех допек реминисценциями о своей работе в Подмосковье и ее провале – казавшемся ему страшно поучительным: «Да я все это по своему району знаю, сколько еще там гундосил, что все делаем не так!» Хотя эта его специфическая жилка и помогала нам в контакте с тем же Фицем, занимавшим ту же должность, что и бывшая Сергеича. И меня бодливый спор с ним приводил к находке более бесспорных аргументов для моих статей. Но при долгом пребывании в условиях одной орбиты все психологические нестыковки, как известно, обостряются.

Я помню одного редактора из еще допотопной «Правды», страдавшего каким-то чуть ли не религиозным страхом перед печатным словом. Прицепится, например, к слову «икона»: «Надо убрать, а то люди прочтут – и станут все в домах иконы вешать!» – «Но вы прочли – и не повесили ж!» – «Я – это другое дело!» При этом он еще был и энтузиаст: возьмет чью-то заметку – и сидит до ночи, выправляет под себя, искренне веря, что оказывает этим величайшую услугу автору. И обижался страшно, когда его за это не благодарили, а наоборот.

Но самое смешное, что подобные энтузиасты не вывелись и по сей день, когда уже такое пресс-раскрепощение, что хоть святых вон выноси! Таков был и Сергеич: прицепился к моей сказке про мышей: «Замени конец, где у тебя все проголосовали за кота. Это нельзя ни в коем случае печатать: люди прочтут – и точно его изберут!» И как я ни убеждал, что никакое слово само по себе не значит ничего, а может только действовать текст в целом, почему и нельзя эту целостность ломать, – все было бесполезно. И лишь наш менее зашоренный молодой вождь, которого Сергеич признавал по впитанной с армейским молоком субординации, спасал меня от этого энтузиазма. Хотя, если копать до глубины, Сергеич так держался за ту дурь не потому, что был такой дурак, а потому что отдал ей без малого всю жизнь. Пусть чушь, «галиматня» – но чья рука поднимется перечеркнуть свою, пусть даже криво прожитую жизнь? Скорей потянется зачеркивать чужое не кривое, дабы не мучило привыкший к строевому ходу глаз.

Попутно с этим легким трением я впал в конфликт с местной красавицей Оксаной, подброшенной в нашу команду Юрой и блиставшей своей статью, вообще богатой среди местных дам. На эту зазывную стать я и повел полушутя, для скраски наших вялых поначалу дней, игривую атаку. Она, повизгивая и жеманясь, отбивалась от нее – что сроду делу не вредит, а то и помогает даже.

Папа ее держал магаз, она хорошо одевалась, ездила на своей машине и затесалась к нам не по нужде, а так, для бантика. И при наших, на интимной грани, играх я попросил ее, уже всерьез, об одном легком для нее, но важном в общих целях одолжении. Она пообещалась клятвенно – но так за целую неделю и не доехала до указанной ей цели. В итоге я при всех ей объявил: «Ты меня предала, а я предателей не выношу, поэтому вот тебе шиш теперь, а не моя любовь!»

Она вместо того, чтобы исправиться, только обиделась на это, а я на нее – не только под моими чарами не павшую, но и сорвавшую мне дело. И эта моя затаенная обида вырвалась, когда она варганила для Юры кандидатскую листовку и дала ее мне на поправку. Я все поправил, надо было еще подписать ее интервью с Юрой, я набрал: «Беседовала Оксана…», – и не ведая ее фамилии, добрал: «Пиздоболенко». Распечатал на принтере и отдал ей.

Но я же говорю, нечто святое в отношении печатного, даже на принтере, слова, особенно в далеких от циничной прессы людях у нас по сей день не извелось. И вдруг как Оксана завизжит; все, кто были рядом – к ней, да как заржут, увидев на печати то, что в устной речи тут не колыхнуло б никого.

А дальше, когда хитрозадый Ходиков ушел от нас в отказ, при этом всячески изображая свою безотказность, я, чтобы поиметь с него хоть шерсти клок, взял у него в аренду журналистку Свету. Создание юное, ребенок, как Сергеич называл ее – хотя достаточно фактуристое тоже. Она глядела мне в рот во все глаза, интересуясь страшно моим творчеством и всей нашей командой, источавшей запах неких недоступных здесь доходов. Сама она в газете Ходикова получала те же 2 тысячи в месяц.

Я зарядил ее на положительные отзывы местных о главе, сказав: интересуйся всем, и о чем спрашивать не принято – особенно. Чем необычней спросишь, тем интересней будут отвечать, тем выше будет твоя цена на следующих выборах, на которые, если даст Бог, вместо меня наймут тебя.

Она спросила меня затая дыхание: «А вы читали наш спецвыпуск к юбилею города?» – «Нет». – «Как жалко, я его тоже готовила, обязательно вам покажу». – «Я не потому не читал, что не видел, а потому, что читать нельзя». Она чуть не расплакалась: «Александр Васильевич, вы одним словом можете убить!» – «И воскресить! Так что старайся – и заслужишь похвалу!»

Она ее в итоге заслужила, но до того, стремясь по моему же наущению вникать в суть всех вещей и не стесняться спрашивать, еще меня спросила: «А что у вас делает Александр Сергеевич?»

Что делает Сергеич, называемый на языке пиара аналитиком или креативщиком, действительно со стороны было понять нельзя. Что делал в наших ранее вооруженных силах замполит – а в нынешних разоруженных делает зам по воспитательной работе? Учит родину любить – вчера советскую, сегодня с тем же выражением лица, выдающим подлеца, антисоветскую. А говоря прямей – строит видимость того, чего нет. Этот взращенный еще советской властью навык, самый гнусный в ней, при отметании всех ее плюсов остался нам как некое бессмертие, заложенное коммунизмом в демократию.

Короче, едем мы в машине: Сергеич спереди с шофером Федорычем, бывшим местным шефом ДОСААФ, под старость загнанным бескормицей в бомбилы; сзади я и Светка. И я ей говорю: «Ты спрашивала, что Сергеич делает? Рождает в думах мысль, философ-профессионал, самый главный в нашем деле мастер!»

На самом деле этим я хотел подначить больше Светку – которая с широкими глазами проглотила это за такую же неясную, как и все связанное с нашей миссией, монету. Но Федорыч схихинул, и Сергеич, иногда терявший напрочь чувство юмора, обиделся и даже пожаловался на меня Сереге.

Но мы с ним худо-бедно примирились, когда я пристыдил его: «Как ты, полковник, да еще философ можешь обижаться на какие-то там разговорчики в строю!» Но дальше вышел анекдот, которого он мне уже простить не смог. Он все нудил: «Нет сил уже гундосить, что нельзя без графика работать! Надо составить план мероприятий, вы – молодые, у вас пальцы врастопырку, но порядок должен быть! Смейтесь надо мной сколько хотите, но я буду настаивать категорически!»

Поскольку этот план, впрямь очень важный в плане показухи для заказчика, был мне, работавшему так сказать с колес, никак не нужен, я ему отвечал: «Да брось ты эту хуйню, пусть у Сереги о ней голова болит!» Но он, прошедший уже названную генетическую школу, стоял за этот план, как партизан за Родину: «Он должен быть, это как базис в философии, пусть мы его потом нарушим весь, но без него нельзя!»

Тем временем Серега разрывался «в поле» и, горя своими авантюрными задумками, все говорил «да, да», но каждый день о плане забывал. Сергеич проел мне им все уши, и я говорю ему: «Слушай, ну если он тебе так нужен, возьми сам и составь – ты ж у нас самый опытный на этот счет!»

И он тогда мне доверяется: «Брат, я бы уже давно его родил – но не умею на компьютере создать таблицу в формате А-3». То есть в размере бумажного листа в два раза больше, чем обычный писчий А-4, на котором этот план не умещался. И я ему: «Давно сказал бы! Давай нарисую!»

Я сел за наш штабной компьютер и, пока он отходил отлить, открыл страницу, создал документ – который, как в наш век, наверное, уже любой ребенок знает, надо как-нибудь назвать. Я ему дал первое же пришедшее в голову имя, сохранил под ним, после чего его с экрана стер – и начертил таблицу на 60 искомых клеточек.

Сергеич, воодушевленный этим не до конца освоенным им чудом техники поблагодарил меня за помощь – и начал заполнение клеточек своим фикс-планом. Он целый день провел за этим скрупулезным делом – внедрить в каждую клеточку, что ноября такого-то спецвыпуск, а такого-то рекламный ролик по «ТВ-Степь» и т. д. Под вечер весь наш коллектив, включая Юру, Оксану и других, собрался в комнате, чтобы разъехаться кому куда – и все ждут Сергеича. Он наконец забил последнюю клеточку – и, страшно довольный этим, забыв, что называется, сохранить свой документ, нажал на крестик для его закрытия. Но компьютер при таком неверном завершении работы выдает стандартную иконку: сохранить ли изменения в документе? И посреди его фикс-плана тут же выскочила надпись: «Сохранить изменения в документе «Хуйня»?»

Сергеич сразу даже не допер, что это я назвал так его документ – а не волшебный для него компьютер. В его полковничьем мозгу, заполошенным целым днем работы, это слово отозвалось примерно так же, как в мозгу Оксаны ее псевдоним. Он в ужасе отпрянул от экрана – к которому сейчас же кинулся народ, только и ждавший окончания его трудов. И дикий хохот публики, сразу понявшей весь его просак, посеял между нами уже нешутейное зерно раздора.

 

9. Любовь не дремлет

 

В первый же день приезда, не успел я распаковаться, у меня в номере звонит телефон. Ласковый женский голос: «Здравствуйте! Не хотите заказать девушек?» – «Не хочу». – «Что ж так?» – «Да так». Еще в тот день, до самой ночи, телефон звонил не меньше пяти раз – и все с тем же предложением, никак не находившем, к огорчению звонившей, спроса. Но капля, как известно, долбит и камень.

Серега обожал свою жену и, будучи куда моложе моего, все изнывал по ней: «Ну невозможно как хочу!» Поэтому те же тревожные звонки, не обошедшие и его номер, зудили его ретивое еще пуще. И через неделю этой непрерывной капельной осады наши с ним нравственные крепости – все же не камни-на-Оби! – сдались. Кстати Сергеича, чье ретивое было по-армейски неприступно, эти же звонки, видно, владевшие какой-то своей аналитикой, сразу обошли. Что его по-своему задело – тем более когда он еще обнаружил под своим матрасом пачку кем-то там оставленных презервативов: «Почему вам звонят – а мне нет?» – «Пожалуйся администраторше!» – «Нет, мне оно не нужно – но кто это за меня решил?»

Короче, на очередной звонок я изменил своему прежнему отказу и спросил уже составившую часть моих пенатов невидимку: «А как тебя зовут?» – «Алена». – «Ты сидишь в гостинице?» – «Нет, мы тут рядом, я пошлю машину, и вас привезут». – «А каков тариф?» – «Недорого, всего 300 рублей». Я записал ее телефон и пошел в номер к Сереге.

Сама такая суперльготная цена, конечно, раскачала бы и папу Римского. Но мы, все же еще не до такого края рыночники, чтоб не моргнув глазом покупать, даже за очень дешево, живых людей, все же слегка заменжевались. Но тайный фитилек уже в обоих запылал; я еще вспомнил, что мой журналистский долг – разведывать все неизведанное; и, подталкивая друг дружку к телефону, мы набрали Алену. Она нам тут же объяснила, что перед гостиницей нас будет ждать такси с надписью «Блюз», которое само все дальше знает.

И вот таксист подвозит нас к пятиэтажке в стороне от главной улицы, берет полтинник, сколько в Славгороде стоит путь в любой конец, и уезжает. Мы по мобильнику звоним, Алена говорит, что надо подождать на улице, пока девушки одеваются и красятся. Что-то уже не так – и на траверзе неясного притона в нас нарастает стремная волна. С одной стороны, поди знай, что ждет нас там, среди чужого города, еще и гасящего к этому позднему часу свои огни. А вдруг там вместо милых девушек лихие мужики – и хорошо, если еще ограбят только. Но с другой, мы уже разогнались,  как к зубному – и скорей бы уж!

И тут прямо из мрака на пустой дорожке возникает парень, прет прямо на нас и, не замечая нас – в тот же подъезд. И у потерявшего терпеж Сереги ему вслед срывается: «Куда без очереди?!» Но тот скрывается в подъезде без оглядки, мы сквозь лестничные окна видим, как он поднимает как раз на тот этаж, после чего трещит мобильник: «Это Алена, мы готовы, поднимайтесь».

Она нам и открыла дверь, Серега с ходу ей: «Кто сюда сейчас вошел?» – «Никто не заходил. Смотрите сами». Квартира была на три комнаты, две из которых смежные: зала с примыкающей к ней комнатушкой. В зале за столиком сидели наши девушки: одна стройная и худенькая – и теластая другая. Серега, исполняя роль вождя, прошел сперва в кухню, заглянул в ванную и сортир, потом за дверь ближней комнаты – и двинул к дальней, но тут Алена преградила ему путь: «Туда нельзя». – «Почему?» – «Там спит ребенок». – «Ну дай посмотреть». – «Не дам. Вот ваши девушки, на них смотрите».

Мы с ними переглянулись – и ушли на кухню на совет. «Ну что, уходим или остаемся?» – «А ты как?» – «А как ты?»

Конечно, обстановка в бомжеватой хате, да еще со спящим в ней ребенком, если то был впрямь ребенок, была не ахти – но и ждать другого по той зажигательной цене не приходилось. И я сказал: «Давай так: я согласен только на худышку, у меня на толстых аллергия. Если ты пасть под толстую готов – остаемся, нет – уходим». Он, ясный перец, сразу захотел ту же, что и я, но я уперся на своем, и он тогда махнул рукой: «А, ну какая разница – но в следующий раз выбираю я!»

Мы сели к барышням за столик, придвинутый к диванчику, и прежде всего по требованию Алены, то есть, очевидно, мамки, расплатились за дальнейшее. Что в этом деле – самая противная деталь, ибо наглядно сдергивает с него весь флер и ставит нас в один разряд с животными. Хотя мы генетически они и есть, во что нас сейчас тычут носом и законы нынешнего рынка, отменяющие человеческие. Но что-то человеческое тем не менее, как атавизм, еще застряло в нас. И когда мы наскоро выпили под тост «Чтоб не так стыдно было!» и более рыночный вождь увел свою барышню в первую комнату, а я остался на диване со своей, вся генетически присущая охота, вступившая в клинч с человеческим, оставила меня.

Такой конфуз со мной уже бывал в Москве, когда та же оплаченная спьяну похоть при очной ставке с ее жертвами разбивалась вдрызг. Я даже эту рефлексию, сыгравшую со мной мрачную шутку, в свое время описал – но на сей раз все вышло по-другому. Моя избранница, звать Людой, видно, прочтя в моих глазах мою загвоздку, взяла всю инициативу на себя: «Давай уже?» И я ответил знаком пристыженного согласия – что в кривом деле куда легче, чем командовать им самому.

Она быстро, как-то по домашнему, без затруднения разделась, всей своей вышедшей на свет фигуркой показав, что я в ней не ошибся – и стала раздевать меня с каким-то таким утешительным, по-матерински, чувством, что у меня в душе настал полный комфорт. Мы даже между делом, что она вела с большим техническим уменьем, как медик лечит страждущую плоть, разговорились – и продолжали разговор даже когда уже вернулся вождь, а потом из комнаты с ребенком вылезла и мамочка.

Ее печальная судьба, рассказанная очень просто, без малейшей жалобы и помпы, была как под копирку списана с массы подобных судеб, ставших сейчас судьбой страны. Родилась она в близком отсюда Казахстане, откуда ее с мужем и ребенком выгнал тот национализм, что разыгрался во всех бывших союзных нациях, кроме русской. Здесь, в Славгороде, дальше которого уехать не смогли, и местным-то работы не хватает, а для русских беженцев, встречаемых местными русскими в штыки и чуть не в шею, ее и вовсе нет. Муж, и завлекший в этот край, казавшийся ему со слов каких-то собутыльников обетованным, побившись здесь и узрев свой просчет, исправил его тем, что просто смылся. И когда кончились последние гроши, оставшиеся от продажи дома в Казахстане, хорошо хоть добрая душа Алена взяла на свою работу. Эта работа позволяет как-то хоть питаться, платить за съемное жилье и учить дочку в школе. Сейчас еще чуть полегчало – дочка подросла и не боится оставаться одна дома, когда мама на работе, а то было совсем невмочь.

Потом правдивость ее слов мне подтвердила Сашенька, рассказ о драматической истории с которой еще впереди. Только на самом деле у этой Люды не один, а два ребенка – и мамка Алена ее родная младшая сестра. Сама она не работает, у своих работниц отнимает половину тех трехсот, владея, как Чубайс, природной монополией на этот рынок в городе. А тот парень, что мы видели и что впрямь пронырнул в хату до нас – Аленин муж, тунеядец, целыми днями спит в той комнатке с их дочкой, куда Алена не пустила. Вот такой пердымонокль.

Я этой Люде, обошедшейся со мной лучше медичек ЦКБ, сказал: «С тобой бы познакомиться по-человечески, сходить в кабак, до подъезда тебя проводить, на подоконнике поцеловаться. В общем спасибо тебе от души». Она же: «Что вы, это вам спасибо, что приехали, сейчас с клиентами такой напряг!»

Серега со своей толстушкой, видно, не так спелся, и когда мамка Алена прервала наш разговор своим таксометром: если еще хотите, заплатите, – живо за кушак и шапку, ну и я за ним. На улице он расплевался, как хороший мальчик, первый раз поцеловавший даму в неуказанное место: «Фу, какой стыд! Лучше дрочить!» Но я был в прямо противоположных чувствах, уже горя желанием повторной встречи с Людой, чудесно исцелившей меня от комплекса боязни и вины перед ее товарками. Но ход всего дальнейшего такой возможности уже мне, к сожалению, не дал.

 

10. Сашенька

 

Взглянув на это дело не своими чистоплюйскими глазами – а глазами бедных продавщиц себя, которым, как и остальным, здесь страшно не хватало спроса, я еще нырнул в ту сауну, которая томилась по клиентам тоже. Этой буржуйской мойкой, известной раньше только по кино, я при текущем искажении всего доставил истинную радость и себе – и тем девчатам, что с детской радостью напали на кучу купленных им фруктов. Правда, одной из них, как оказалось после, было всего 15, отчего меня задним числом прошиб холодок страха перед правосудием. Впрочем оно на наше счастье здесь дремало глубоко, и тот, кто девок подгонял, вдобавок успокоил вовсе: «А ты-то тут при чем? Там есть, кому за нее сесть, и пользуйся на здоровье!»

Но тут на нашем горизонте возникла одна тучка, которая уже не исчезала до конца наших трудов, наоборот, все больше омрачала их. Подходит день условленной расплаты по деньгам – а денег нет. Серега говорит: какая-то техническая сбивка, дело пары дней. Но дни идут – а деньги не приходят. В итоге эта национальная у нас проблема натянулась до того, что мы с Сергеичем на какой-то день обманутых надежд даже объявили забастовку. До голодовки, правда, не дошло – авансы на пропитание и на пропой мы получали. Но в нашем деле, в красном углу которого забита личная корысть, есть правило: деньги – вперед всего.

Серега, для которого успех этой кампании был важен в его личных планах, отчаянно разрывался между нами и заказчиком. И когда дошло до забастовки, пришел ко мне с щемящим видом: «Я тебе гарантирую, если даже нас здесь кинут, я с тобой дома расплачусь из своих денег». Но где гарантия этой гарантии? И потому когда он дощемил вконец: «Скажи честно, ты мне веришь?» – я ответил: «Честно говорю: не знаю. У нас с тобой денежных счетов еще не было, а потому, как говорится, только вскрытие покажет».

И вот в пробелах между этими типичными страстями выборной страды, кормящей нас, подобно местным девкам – с чего, может, у меня так с ними и срослось, меня постиг довольно неожиданный роман.

Еще пленившая меня своим мастерством Люда раскрыла мне структуру их секс-бизнеса. Обслуживает он в основном гостиницу, где раньше был содом и девки чуть не жили – но новый директор вывел их, как тараканов, запретив им после 11, когда самая работа, вход на этажи. Поэтому теперь всё только через мамку, не слазящую с телефона, а они ждут по домам ее свистка. И только одна, звать Сашей, работает прямо в гостинице, в баре «Виктория», но с ней лучше не связываться. «Почему?» – «Ну, свяжешься, узнаешь».

И точно – через пару дней мы с Сергеичем сходим в «Викторию» поужинать, занимаем столик подле стойки, за которой на табурете сидит смазливая девчонка с сумочкой через плечо. Она нечаянно роняет эту сумочку, я ее поднимаю – и по ответной благодарности в ее лице опознаю эту уже известную заочно Сашу.

Когда она разделась в моем номере, явив никак не соразмерную с ее ничтожным ценником красу, я на ее запястьях и заметил то, что, видимо, имела в виду Люда. «Ты что, колешься?» – «А что, не видишь сам?» – «Ну ты и дура!» – «А ты не смотри. Лучше смотри, какая попка у меня!» Попка была впрямь хороша – в чем я чистосердечно ей признался.

И когда через пару дней опять зашел в «Викторию» и Сашенька мне радостно заулыбалась, я, перекусив на пару с ней, не удержался снова пригласить ее к себе на кофе. «Ты только у дежурной разрешения спроси». – «Да я и без нее могу обойтись». – «Ты – да, а я – нет. Потом она какую-нибудь гадость мне устроит».

Ну, раз так надо, я пошел за разрешением к администраторше. «Ох, молодой человек! – ответила мне пожилая тетя с воспитательным укором, неискоренимым у наших гостиничных администраторш. – Не надо б вам с ней связываться!» – «А с кем рекомендуете связаться? Вы же, как я понимаю, тоже как-то здесь при деле». – «Не надо так со мной. О вас же беспокоюсь!» – «Ну извините». Такое ее ископаемое в наши дни, как мамонт, беспокойство и впрямь душевно тронуло меня.

И дальше у нас с Сашенькой зашел какой-то полупризрачный роман. Технически она была тоже подкована великолепно – еще и вкладывала в эту технику всю душу, узрев во мне неодноразовый интерес к себе. Кололась же уже не первый год, без дозы не могла жить, и после меня, зажав в ладошке свою мзду, мчалась за дозой к их наркоцыганам.

Когда я понял, чему служит на конце наша любовь, то сказал ей: «Выходит, я через тебя башляю этих палачей. Ну тебя в жопу, погибай с ними сама!» Она мне поклялась, что с этого дня больше не уколется – и впрямь перешла на какие-то таблетки-заменители, отчего ее качало и шатало, но она терпела это стойко. И даже мне сказала: «Можешь записать себе куда-нибудь, что спас одну живую душу. Ради себя я бы уже на это не пошла – только из-за тебя. Потому что меня еще никто на свете так не пожалел, как ты». – «А что ж тогда с меня деньги берешь?» – «Я не могу не брать, тогда совсем в тебя влюблюсь, и когда ты уедешь, не смогу без тебя жить». Когда мы шли ко мне пить кофе и время близилось к ее золушкиному часу, она начинала умолять: «Ну позвони дежурной, пусть разрешит еще хоть полчаса!» – «Звони сама!» – «Нет ты, она тебе не сможет отказать!»

И вот ее печальная судьба, рассказанная мне на съемной хате, куда мы как-то улетели с ней в порыве страсти, дабы не оглядываться поминутно на часы.

«Я родилась в Сухуми, папа был военным, мама работала на приборном заводе. От дома до моря было пять минут ходьбы, во дворе рос виноград, хурма, инжир, до войны с Грузией мы жили как в раю. Но потом эта война, за ней – блокада. Еще абхазы как-то друг другу помогали, а для русских начался кошмар. Мама осталась без работы, папа уехал в Курган. Обещал забрать нас, как найдет квартиру, но бросил нас и женился второй раз. Мы остались без всего, буханка хлеба была праздником.

А в Славгороде жила моя бабушка. И мама решила переехать к ней. Денег за наш дом в Сухуми нам хватило только на проезд. Мы поселились в бабушкиной развалюхе, мама устроилась уборщицей, другой работы не было. Зато первый раз за несколько лет мы наелись белого хлеба.

Но потом здесь перестали платить всем зарплату. Были забастовки, голодовки против Гельмеля – а мы и так сидели без еды. На уроках в школе я не могла ничего слушать, так хотелось есть. Я вспоминала, как когда-то не доела на обед котлету, и этот недоеденный кусок стоял перед глазами.

Один раз, когда мне было 16 лет, мы с подружкой зашли в «Катастрофу». Там танцы, музыка, и так пахло едой, что я чуть не упала в обморок. Сели за столик, к нам подсел человек по имени Олег Сергеевич. Понял, что мы голодные, и заказал нам этой еды, от которой у меня все поплыло перед глазами. Он вел себя очень уверенно, потом позвал к себе, достает золотые сережки – и дарит мне.

Он ни к чему меня не принуждал, я сама захотела с ним остаться, как бездомная собачка, которую погладили и накормили. От него пахло едой, другой жизнью, о которой я могла только мечтать. А там еще вокруг такие люди, заправилы «Траста», небожители, от одной мысли о которых захватывало дух.

Он одел меня, дал денег. Когда я отдала их маме, она заплакала, но ничего мне не сказала. Я ее тоже не могу винить: куда ей было деваться, если на работе не платили и мы жили на одну бабушкину пенсию?

А потом он мне говорит: ты уже взрослая, должна понять, что просто так тебя никто не будет содержать, надо зарабатывать самой. Я спрашиваю: как? Он отвечает: в нашу фирму приезжают люди, ты будешь с ними встречаться, за это я тебе буду платить 300 долларов в месяц. Люди очень приличные, обижать тебя никто не станет, а не хочешь, просто расстанемся и все.

Но эта жизнь, в которую он меня впустил, меня околдовала. Вернуться к старой, с голодными обмороками в школе, я просто не могла. Еще у меня был какой-то комплекс неполноценности: я всегда была самой красивой в классе, в школе, и парни из-за этого боялись в меня влюбляться. У всех подружек уже были ухажеры, а мне тогда казалось, что я так и останусь на всю жизнь одна. И я согласилась.

Два первых года пролетели очень быстро и легко. У меня тогда и в мыслях не было, что я уже не выберусь из этой «Катастрофы». Клиенты действительно были хорошие, кроме зарплаты я еще получала и от них подарки. Зарабатывала в десять раз больше матери, училась хорошо, после школы поступила в институт. Думала, окончу его, уеду куда-нибудь, где меня никто не будет знать, пойду работать, выйду замуж. Но я сделала одну ошибку, даже две, о которых поняла только тогда, когда уже ничего было нельзя исправить.

Когда в «Траст» приезжали гости, нас собирали в одном месте и рассыпали перед нами порошок, который другие уже нюхали. Насильно мне его никто не впихивал, просто сказали: попробуй, ничего не будет, это же не шприц, а так, поднимешь настроение. А пока ждешь клиента, делать нечего, и хоть мои дела тогда шли хорошо, быть проституткой все равно не очень-то приятно. И даже мысли о самоубийстве были, только еще было жалко себя. Тогда все восхищались мной, и один москвич даже сказал, что Славгороду надо поставить памятник за мою красоту.

И когда я первый раз понюхала, стало так хорошо, все забылось, только чувство, что я самая красивая, самая лучшая. Везут к клиенту – и самой хочется раскрыться перед ним, увидеть восхищение в его глазах.

Сначала я нюхала только перед работой, чтобы иметь какую-то хоть радость в жизни. Но на другой день все грезы исчезали, и делалось еще тошней. Еще с этим можно было покончить, физической зависимости не было. Я с детства привыкла к трудностям, с 16-и лет стала кормить семью, смогла поступить в институт, то есть характер был. И если б еще было, куда идти, я вышла бы из этой «Катастрофы» и начала другую жизнь. Но идти было некуда. Меня здесь уже все знали и воспринимали только в одном смысле.

И когда я поняла эту безвыходность, у меня началась депрессия. Я не могла в Славгороде ни выйти замуж, ни родить. Еще мы ездили с подружкой в Новосибирск искать работу, толкнулись там туда-сюда, но поняли, что никому там не нужны. И самое ужасное, что когда мы с горя напились в гостинице, нас по привычке потянуло к мужикам. Поправили свое финансовое положение – после чего еле спаслись от местных проституток.

В общем я запуталась совсем. Я думала, моя работа проституткой пройдет для меня бесследно, а бесследно это не проходит. И мы однажды сидим ждем клиента – и со мной случается истерика. Ну, я ногами не стучала, не лила соплей, просто сказала: уйдите все от меня, я всех ненавижу, больше всех – себя. Понюхала – не помогло, а там один важный клиент заказал как раз меня, и Олег Сергеевич говорит: «У тебя стресс, я тебя понимаю, но в таком виде допустить к работе не могу. Люди должны отдыхать с тобой, а не грузиться твоим горем. Тебе надо успокоиться, вот на, ширнись», – и предлагает шприц.

Не знаю, может, если б я тогда ушла, всего дальнейшего кошмара не было б. Но я, хотя считала себя с детства самой умной, проявила глупость. Вкололась – и случилось чудо: небо опять в алмазах, я опять самая лучшая, клиент доволен, все довольны, все смеются. Наутро – полное опустошение, как будто тряпкой стерли все с доски, ни плохого, ни хорошего. И дальше все пошло как в забытьи. Институт я закончила на автомате, получила диплом – и спустила его в толчок, потому что он мне был уже не нужен. Я стала законченной проституткой и наркоманкой. Но, к сожалению, не перестала быть при этом человеком, поэтому принесла еще много горя и себе, и другим.

Олег Сергеевич меня выгнал, потому что когда ломка, трудно уколоться правильно, шприц не туда всадила – остаются раны. А его гости – люди очень добрые, им это не в кайф, хочется, чтобы все было на белых простынях и без проблем. Поэтому там постоянно смена караула: отслуживших свое выгоняют, зовут новых. Жить-то всем хочется, а жизни нет, тем более когда сперва подарят эти цацки и накормят, а потом вынут кусок изо рта.

Все свои деньги я быстро растратила на дозу, у цыган она всегда есть, и вся эта борьба против них – фуфло, на самом деле там все спаяно. Я уже без дозы не могла, чтобы купить ее, обслуживала всех подряд. Была одна попытка это изменить, но лучше б ее не было. Я познакомилась с одним таким же наркоманом, и у нас с ним началась безумная любовь. Я от него забеременела, но родила мертвого ребенка. Мы так мечтали слезть с иглы, давали друг другу клятвы, я всю беременность не кололась, он тоже – во всяком случае так говорил. Но когда наш ребенок умер, он сделал себе смертельную инъекцию – и так свел счеты с жизнью.

Я пробовала лечь в больницу, но к сожалению она не лечит. Все равно возвращаешься в ту же жизнь, в которой ничего другого кроме той же дозы для меня нет. Еще один раз я устроилась в детский сад, заработала там 250 рублей – и они мне были страшно дороги: деньги, заработанные порядочным трудом. Я бы работала там даже за гроши, но меня выгнали: кто-то сказал, что проститутке доверять детей нельзя.

А что я делаю сейчас – ну, когда здесь совсем работы нет, ездим, как шпионки, в Новосиб, там могут просто разорвать. Или в районы к фермерам, там тоже всякое бывает: могут твои же духи вылакать и выгнать без копейки.

Для чего я вообще сейчас живу – да только из-за мамы: знаю, что если умру, ей не на что будет меня похоронить. Этот «Траст» на мне поставил крест, хотя я сама, конечно, виновата. Меня же не силком толкали, я не могу подать в суд на его хозяев, потому что по закону они ни при чем. Но сейчас, когда они опять тащат в мэры Гельмеля и гонят свою будорагу против наркотика, я лучше даром дам трем пьяным фермерам, чем голосну за них. Потому что хоть я и проститутка, и наркоманка, но не сошла с ума.

Еще мне очень жаль тех сопляков, которые сегодня ходят в «Катастрофу» и в которых я узнаю вчерашнюю себя. Если б я только знала, что меня там ждет, пошла б куда угодно, только не туда. Хоть мыть сортир на рынке – но теперь меня даже на это не берут…»

 

11. Рожа смерти

 

Но наша с Сашенькой секс-идиллия уже в зародыше была проколота отравленной иглой, а потому и век ее был короток. Еще когда у нас был на подходе первый «Не дай Бог!», невольно породивший в нас, под знаком Кайзера, подкожный страх ответных козней, Сергеич мне сказал: «Брат, я, конечно, восхищаюсь твоей смелостью, но пойми: если ребенок даже воспылал любовью не к твоим пенензам, а к тебе, наркоман себе не принадлежит. Его за дозу можно подписать на что угодно; завтра враги ей скажут сунуть тебе чеку под матрац – и сам сгоришь, и нас спалишь».

На сей раз его устами говорила истина – которую мне еще раньше искренне открыла сама Сашенька. И Серега, ответственный по правилам нашей игры за все, на нашем внутреннем разборе моей персоналки заключил: «Коллега, надо с ней кончать! Мы все-таки сюда приехали не по блядям!» И я был вынужден признать их правоту, ибо и на моих внутренних весах эта внештатная интрига с Сашенькой не перевешивала основной корысти нашего общего дела.

Я дал им слово с ней порвать – и тем же вечером, когда мы спустились в бар на ужин, показательно его сдержал. Как только появилась Сашенька и села в стороне от нас, не смея глянуть в наш суровый адрес, я, дожевав поперек горла ставшую котлету, встал и пересел к ней. Она радостно подалась навстречу – но я ей сказал: «Больше мы с тобой кофе пить не будем». – «У тебя что, деньги кончились?» – «Нет. Объяснить тебе я не могу, но вот так вот. Прощай». И чтобы не смотреть в ее сейчас же засвербевшие глаза, встал и убрался к себе в номер.

Несколько дней потом она только встречала меня бессловесным взглядом даже не укора, а вопроса – что ей однако не мешало лясничать с другими мужиками и удаляться с ними на моих глазах. Но затем страх происков, так и не грянувших за нашим первым выпуском, рассеялся; однажды на ночь глядя я вхожу в «Викторию» – там Сашенька грустит за столиком одна. Сердце, как уже сказано, не камень – и я сел рядом с ней: «Ну что тебе взять: чай, кофе?»

«Ты же сказал, что кофе больше нам нельзя. Это твои товарищи тебе запретили?» – «Но в любом правиле бывают исключения – а без них кто б вообще знал, что такое правило?» – «Ты сегодня хочешь сделать исключение?» – «А почему б и нет?» Тут Сашенька как вскочит, я ей: «Ты куда?» – «К администраторше, договориться».

Но через две минуты она возвращается, закрыв лицо руками и рыдая в три ручья. «Что стряслось?» – «Она сказала, что не пустит к тебе больше никогда!» – «Что, дать ей денег?» – «Эта не возьмет».

Вот чудеса этой администраторской заботы – и за что только меня так полюбила эта добровольная смотрящая за моей плотской чистотой? Я вышел объясниться с ней: она, значит, увидела во мне порядочного человека – чью порядочность однако легко может сокрушить «эта дрянь с крокодильими слезами», вдвое младшая меня. «Вы ей не верьте, она во что-нибудь вас втянет обязательно, мне просто жалко вас!»

Мы все-таки через нее прошли – но я был поражен, как эти бедные, задавленные нищетой их жизни души умеют обращать безвыходную злость их душ не на виновников их бед, а на друг дружку! Как-то я еще разнимал чуть не подравшихся между собой Сашеньку с ее коллегой-малолеткой: «Саша, пожалей ее, она же еще маленькая!» – «Такие маленькими не бывают, она уже с рождения сосала вместо сиськи хуй!» – «А ты сама кто? – отвечала та. – Наркоманка с иглой в жопе! Проститутка!» – «А ты кто?» – «Я хоть не наркоманка, еще рожу, а ты уже не родишь! И не смей больше брать мою помаду!» Ну хоть святых вон выноси – те ширпотребные иконки, что были и у них в хате, не отвращая, а как нынче водится, благословляя всяческий бедлам.

Кстати в тот вечер Сашенька, поднявшись ко мне на этаж, как на седьмое небо, еще устроила мне микросцену ревности – дабы хоть понарошку ощутить себя имеющей на нее право: «А что это ты вчера любезничал с той рыжей?» – «С какой?» – «Не притворяйся, я все видела! Ты что, хотел мне изменить?» – «Слушай, кто б говорил! А ты – когда при мне с мальцом ушла?» – «Ты что, у меня с ним ничего не было! – Она с чистейшим видом распахнула на меня глаза: – Только работа, больше ничего, я даже после этого с ним на минуту не осталась!»

Вот тоже удивительное свойство родной речи – приспособляться к самому зашкальному путем благовидного словца! «Идешь сегодня на работу?» Или: «С работы тогда позвонишь», – на языке еще не оторвавшихся от трудовой основы славгородских проституток, включая малолетку, эта околичность и означала их печальный антитруд. Тогда как само слово «проститутка» в их вывернутой наизнанку лексике было ругательным. И один раз я даже поневоле глубоко обидел Сашеньку, смешав два этих – человеческий и их обратный – языка. Я как-то в приступе нравоучения стал ее корить, довел до слез, через которые она спросила: «А что мне тогда делать?» – «Работай!» Она вовсе скукожилась и стала быстро раздеваться; я на нее уставился с недоумением: «Что ты делаешь?» – «Ты же сказал – работай!» То есть она поняла слово по-своему, сейчас же сделав самый горький вывод из него.

Но в силу всей судьбы на ее тягу ко мне, очень похожую на новую наркозависимость, ничем кроме предательства я и не мог ответить. Ее горькую исповедь я тут же внес в компьютер – поняв, что это готовая статья против врагов, только еще добавить про как раз устроенный ими митинг «Нет наркотику!» под лозунгами: «Гельмель – спаситель от наркотика!» и «Гельмеля – в мэры!» Совесть за то, что я тем выдам с головой открывшуюся мне душу, меня нисколько не терзала. Ибо душа она – пропащая бесповоротно, при всей моей к ней жалости и всей ее исходной одаренности.

В ней были от природы два главных брачных качества: какая-то изюминка во всей ее красе – которой, по словам ребят, по своей первой молодости она здесь затмевала всех. То, с чем не скучно жить, что в истинном супружестве, предполагающим живую страсть, ее, вопреки все загашающей привычке, зажигает. И еще – душевная привязчивость, не вытоптанная даже армией прошедших по ней всякими ботинками и фермерскими сапогами мужиков. Но страшная судьба, постигшая страну невесть за чьи грехи, откат до нелюдского, саблезубого исхода – выбили ее нежную натуру из на роду написанной ей колеи. И она сама призналась мне, что мечтала б завязать с наркотиком – но только не с «работой»: «А что у меня еще может быть? Родить я не смогу, значит, и выйти замуж тоже. Профессии нет, да если б и была – что толку?» И все, что я мог сделать для нее – ее же исповедью вдарить по сусалам тех, кто отнял ее жизнь.

Что я и сделал, отчего вновь впал в мандраж: после этой публикации достать меня через Сашеньку, узнанную сразу всеми, хоть я и не назвал ее, было проще простого – если на то был умысел врагов. Я даже перестал показываться в баре, чтобы напрасно не терзать ее; но, главное, наш призрачный роман все больше угнетал меня его заведомой бесплодностью. Отсутствие даже иллюзии какого-то посева невольно убивает и страсть к пахоте – а я помимо эйфорической безбудущной зависимости, обреченной на разрыв, не мог посеять в ее мертвом поле ничего.

И на какой-то день нашей новой паузы она мне вдруг звонит: «Можно к тебе сейчас? Мне очень плохо!» Прежде она себе подобного не позволяла, покорно выжидая моего приглашения. Голос ее был тоже сам не свой, и я подумал грешным делом: а вдруг это и есть та ожидаемая провокация – и за ней сейчас стоят два опера с кульком наркотика и ордером на мой арест? Я сказал: «нет», но она так молила о свидании, что я все же назначил ей его в холле на первом этаже.

Она была одна, вид у нее был жуткий – а на запястье намотан платок. «Ну, что случилось?» – «Я не выдержала! Я не виновата!» – она сняла платок с запястья и показала страшную, как рожа самой смерти, рану величиной с фундук, от которой меня передернуло всего. «Таблетки кончались, я потеряла сознание, а этот гад нарочно так вколол!..»

Я ее обнял, стал успокаивать – но чувствовал, что запах смерти, исходивший от нее, хоронит все мои к ней чувства. Я высидел с ней сколько мог, потом вызвал такси – и отправил ее домой. Сказал ей «до свидания», но сердце мое здесь уже сказало ей «прощай».

 

12. Телефон «Йн»

 

Не знаю, почему Иваново – город невест: я их не видел там даже издаля. Город невест – Славгород, чьи клеточки, засыпанные белым, мелодически хрустящим под ногами снегом, я продолжал разгадывать как увлекательный кроссворд. И та же судьба, что невесть с каких моих заслуг стала мне там как мать родна, прямо от бедной Сашеньки перевела меня под белы ручки к героической Наташке.

Вся Юрина бригада, блиставшая своей здоровой тягой к здоровой жизни, по субботним вечерам снимала спортзал с сауной. И я однажды побывал на этом их досуге, которым меня сначала застращал Сергеич: «Не вздумай! Тебя там убьют или искалечат, они все мастера, рубятся насмерть, я съездил один раз – и в раздевалке два часа сидел. А ты – азартный, втянешься, потом что с тобой в гипсе делать?» Серега, юный жеребец, на этот отдых ездил постоянно – и завлек меня.

Рубились отдыхающие впрямь от души – в баскетбол и волейбол; и я, сроду не занимавшийся ничем кроме бега трусцой, там насладился тоже от души. Ибо спортивный бой затягивает страшно, забываешь все – и даже то, что ты в нем дилетант, как безголосый в хоре. Я там забил первый в своей жизни баскетбольный мяч, но самый оргазм испытал, когда 120-килограммовый Юра упал на растянувшегося под кольцом меня – и не убил, даже костей не поломал.

На этот отдых ездила и фигурная буфетчица Марина, которая судила в играх, а потом парилась со всеми в сауне. Я грешным делом сперва заподозрил, что такую лакомую кулинарку, ни разу за два месяца не повторившую меню, в Юриной бригаде держат для известного греха. Но тут воочию увидел, что ничуть; и сказка Пушкина о царевне и семи богатырях, как та жила с ними в одной избе и была им чисто «за сестру», во что не верил сроду, не такая уж и ложь. Конечно, все нещадно матерились и при ней; но это, будучи уже здесь за святое дело, у ней на вороту не висло – и слуха ее не коробило ничуть.

Когда же все разделись перед сауной до плавок; я, как-то не подумавши об этом – до трусов; а нежная Марина до купальника, и пошли париться, ни в ком даже похабной тени в ее адрес не мелькнуло. Да, настоящая сестра – средь этих сказочных богатырей не только в спорте, но и по моральной части.

Но больше я в силу причин, включая эскалацию конфликта по деньгам, на этот их субботник не попал.

Как раз на излете моей страсти с Сашенькой я ей пообещал свиданье подлинней – и имел время на него как раз в субботу. Серега выехал на спорт; принципиальный не ездец туда Сергеич остался у себя отсматривать ТВ врагов; а я повел Сашеньку на ужин в «Катастрофу».

Мне давно хотелось посмотреть этот вертеп, воздвигнутый врагами в пору их господства в городе – и Сашенька провела меня за руку по лабиринтам этого монстра местного досуга. В его архитектуре, стилизованной под подземелье, без единого окна, был некий инфернальный, донный зов: забыться от бед внешней жизни и не выйти из его дьявольской ловушки никогда. Не наблюдать часов при его круглосуточном режиме – и этим стать счастливым. Там было несколько залов: с игральными автоматами, с бильярдом – и главный плясовой, со стриптиз-шестом и каким-то намалеванным на глухой стене уродищем.

Мы туда пришли в безлюдный час, когда все декорации еще понуро чахли до явления врага народу. Но не успели нам подать заказ, как у меня в кармане завибрировал мобильник – и некто Леша, боец из Юриной команды, говорит: «По нашим данным вы сейчас сидите с девушкой в не нашем месте, где вам одному сидеть нельзя. Просьба немедленно уйти оттуда, так как мы сейчас не можем вас прикрыть. Машина уже ждет снаружи».

Мы с Сашенькой, привыкшей лишнего не спрашивать, что-то проглотили наспех и переехали в мой номер – где к ее одиннадцатичасью успели утомиться донельзя. Она вызвала такси, узнававшее ее по голосу, я ее проводил – и рухнул спать.

Но скоро меня поднимает, как сонного сома из ила, телефон – звонит Серега из ресторана, где традиционно завершался спорт нашей братвы: «Васильевич, есть проблема, можешь сейчас подойти?» А наша выборная нива сравнима с минным полем: каждый миг только и ждешь каких-нибудь нечаянных подрывов – и я ему: «Иду». Мигом оделся и донесся до пустого всю неделю, но по выходным с аншлагом пляшущего до 4-х утра кабака. Серега, Юра, Славик и другие там уже приняли расслабленные позы, я – к Сереге: «Ну, в чем дело?» –  «Вопрос очень серьезный». – «Ну же!» – «Пиво будешь?» – «А дальше?» – «Это все».

Все слегка похохотали; я хотел сразу уйти спать дальше, но ощутил впрямь приступ жажды после своего субботника – и попросил у тут же явившейся официантки бутылку пива. Она его мне принесла, я жажду утолил и только хотел спросить что-то у Сереги насчет завтра, как эта же судьба всунула свою палку в колеса моего ухода.

А именно – не успел я раскрыть рта, к Сереге подошла хмельная дама и позвала его на танец. Под поощрительные взгляды спорт-партнеров, чьи жены отдыхали по субботам тут же, но за разными столами, что не давало им самим развеселиться, Серега ушел танцевать.

 И я, вовсе засыпая, несмотря на грохотавшую до стенопотрясения, по нынешней кабацкой моде, музыку, остался до его возврата с танца. Но тут вмешалась вновь судьба: к Сереге подгребает молодой гуляка и заводит с ним разговор, сквозь грохот музыки не слышный – но понятный по губам: «Какого хрена ты танцуешь с моей телкой?» – «Извините, уважаемый, она сама меня позвала». – «Я тебя не об этом спрашиваю. Какого хрена ты танцуешь с моей телкой?» – «Я же вам сказала, она сама…» – «Я тебя не об этом спрашиваю», – и опять про белого бычка, очень желающего, очевидно, пободаться.

Юра встал, подошел к косому парню, что-то гаркнул ему в ухо, тот шатко отступил, и Серега продолжил танец с дамой, тоже желавшей, видимо, этой корриды с шатким бодуном. Тот снова подошел: «Какого хрена ты тут с моей телкой?» Тогда Серега попросту ее оставил и пошел на свое место, но тупой бычок поплелся следом и уже над нашим столиком задал ему тот же вопрос. Тогда миролюбивый Юра снова встал: «Пошли, я тебе все объясню». Он на два пальца, указательный и средний, намотал галстук бычка и повел его таким манером к выходу.

Это невольно согнало с меня весь сон, мне стало интересно, как здесь происходят эти объяснения, и я пошел за ними посмотреть. На улице Юра установил настырного бычка перед собой и точно так же, как по волейбольному мячу, ладонью шлепнул его по лбу. Тот отлетел метров на десять и воткнулся головой в сугроб. После чего вскочил с излучившей свет прозрения физиономией: «Ну я все понял!» – рванул в гардероб, схватил свое пальто и шапку, с чем и был таков.

По возвращению к столу мне кто-то подставил рюмку с водкой, я ее выпил – и раздумал вовсе уходить. Ибо при более внимательном обзоре разглядел здесь много весьма симпатичных славгородок, и бес, сидевший в рюмке, переплыл ко мне в ребро.

Причем из всех красавиц очень скоро все мое внимание замкнула на себе одна, плясавшая с большой ловкостью и выразительностью ее легкой на изгиб фигуры. В отличие от прочих, танцевавших абы как, от нечего сказать друг другу – да и невозможности того под такой гром, ее танец сам был родом речи, столь же понятной, как по губам бузливого бычка. Сидела она за столом с еще тремя девицами; похоже было, они отмечали что-то; ей подтанцовывать пытались многие, но быстро отступали из-за невозможности войти в ее запальный ритм.

Из меня танцор был еще хуже, чем баскетболист, поэтому и после второй рюмки я даже не мечтал напасть на привлекавшую меня все больше танцовщицу. Но тяга хоть поближе подобраться к ней толкнула меня пригласить на танец даму из-за ближнего к нам стола. Потом я перемялся еще с парой дам – но поверх их голов только и видел ту плясунью. А между тем наша братва, которой развернуться тут не позволяли уже названные жены, все свое внимание теперь переключила на меня: каков я конь на этой борозде. Это, плюс еще пара судьбоносных рюмок, раздразнило мой охотничий азарт, и при первой же паузе в музыке я с внутренней отмашкой «А, была не была!» пошел на захват цели.

Не зная, что можно сказать за полминуты между танцами, я ей сказал всю правду: что восхищен ее танц-классом и проклинаю себя за полную негодность в этом деле. Понял, что истребил жизнь не на то: умею только вешать лапшу на уши – и то в медленном танце. Тут как раз грянул первый аккорд новой музыки, сквозь который она мне прокричала: «Вот медленный танец!» Я ее обнял – и мы этих объятий уже не разнимали с ней весь следующий месяц.

Я все же нашел заход к ее ушку и в подкрепление своей саморекламы стал что-то безостановочно ей говорить. И говорил до самого закрытия ресторана, еще успев под его адский грохот записать на свой мобильник ее телефон. Рука спешила и не попадала в буквы, и этот телефон остался в мобильной памяти под непроизносимым именем «Йн». Но я потом и переписывать его не стал – в память о нашей первой встрече на волне стихийно слившей нас судьбы.

Когда рев музыки здесь стих, друзья меня поздравили с успехом – и предложили перебраться в круглосуточную «Катастрофу», куда за этот день я угодил уже во второй раз. Там, прямо при входе, случилась еще показательная сценка. Когда мы – я, Наташка, Серега и еще кто-то из команды во главе со Славиком – вошли во вражескую крепость, там у раздевалки шла большая групповая драка. Славик тут же подошел к явно гашеным пацанам, остервеневшим от уже успевшей брызнуть крови: «А ну драться на улицу, тут люди отдохнуть пришли!» И мордобойцы, а их было около шести, сейчас же высыпали за дверь всем скопом – видно, имея за душой какой-то веский повод не перечить нашему проводнику.

В этом лихом притоне мы еще натанцевались, наигрались на бильярде; я все что-то плел все больше нравившейся мне Наташке, и посреди какой-то особо вдохновенной моей фразы она мне говорит: «Можешь на минуту закрыть рот?» – «Что, так наскучил?» – «Нет. Так хочется поцеловать».

 

13. Аты-баты – шли дебаты

 

Ушли оттуда мы уже к семи утра, я проводил Наташку до ее дома на той же главной улице Ленина, где была и гостиница, и «Катастрофа», и наш новый штаб. Ей надо было купить, как она называла, корм для ребенка и слегка выспаться; мне тоже; после чего мы сговорились сходить вместе пообедать.

Поспав, я набрал этот «Йн», мы встретились уже при свете дня, нисколько не разбившем чары ночи, пообедали в ресторане и пошли – а верней чуть не вприпрыжку побежали ко мне пить кофе. И после этого фирменного славгородского напитка проговорили, сидя друг против дружки в самых откровенных видах, до глубокой ночи.

Наташка мне рассказывала о себе, я о себе наоборот молчал – в силу своего конспиративного обета, чем страшно разжигал и даже ранил ее женское любопытство. Вплоть до того, что на второй или третий день нашей любви, когда мы ужинали снова в ресторане и вышли в холл покурить, она велела мне забыть о всяком кофе, покуда не откроюсь, кто я есть. И я тогда сказал, что просто собираю здесь фольклор, а скрытничал лишь для придачи себе соблазнительной для женщин тайны. Как раз в эту минуту возник Леша, я встал с ним поздороваться, и он, не взяв в толк, что я не один, отпустил такую фразу: «Я все проверил, вокруг чисто, обстановка под прицелом, охрана начеку». Услышав это, Наташка так рот и разинула, а когда Леша вышел, чуть меня не растерзала, требуя признания – но до поры я все-таки молчал как партизан.

Ее же биография была сродни подвигу разведчицы в тылу врага – но нашим героиням за подобное сейчас звезд не дают. В 17 лет, в ту страшную годину, когда наши реформаторы насытили прилавки вырванным из уст народа кормом, она родила сына. Первый муж, ее ровесник, впав в ужас от открывшейся перспективы – а верней закрывшейся с закрытием местных заводов и полей, тут же дал деру. Так у нас в трудную годину принято среди мужчин.

Красивой Наташке повезло скоро выйти замуж второй раз – но хлебнув смолоду всех ужасов родной бескормицы и материнской безысходности, она на этом не остановилась. Каким-то даже непонятным мне волевым усилием поступила, чуть ли не отрываючи мальца от сиськи, в институт, окончила его со специальностью психолога. Путем таких же сверхусилий в пору Гельмеля, лишившую работ и тех, у кого были, нашла себе одну, потом другую, третью службу. И к нашему знакомству была директором местного Кризисного центра для мужчин – по оказанию психпомощи этим беспомощным самцам, а по второй ставке – консультантом-психологом. Работали в этом бюджетном филиале краевого Центра одни бабы с оплатой в тысячу рублей – и я сперва даже не въехал, что на за сеанс, а в месяц.

Но Наташка так смогла поставить дело, что к ней пошли и местные предприниматели, впрямь находя какую-то психпомощь от геройских баб – и этим принося еще дополнительную сверхкопейку. Этот трудовой героизм, которому я после был свидетелем, так как ее центр оказался в одном доме с нашим новым штабом, и спас ее от страшной доли Сашеньки – когда ее второй муж сел в тюрьму.

Он жил от маменьки, торговки, процветавшей по сей день – но все свои хорошие задатки и щедрость до Наташки за счет той же маменьки пустил коту под хвост в силу того же общего распада. А поскольку в малом городке, как я уже сказал, никому ни с кем не разминуться, я и с ним имел легкую стычку – сильно покачнувшую меня в Наташкиных глазах.

Однажды мы с ней сидели в том же ресторане, засасывавшем тоже, как наркотик, мизерностью цен – как вдруг над нашим столиком зависла мрачная тень пристально глядевшего на Наташку пацана. Он нагляделся – и ушел. «Второй муж, – сказала мне Наташка. – Рано или поздно это было неизбежно. Сейчас он еще выпьет рюмку и вернется – но уже к тебе». – «Но ты же с ним в разводе». – «А он со мной нет. Понимаешь, мой сын считает именно его отцом, он в самом деле очень нам помог когда-то. Но когда вышел на свободу, я уже в душе с ним порвала. А он все эти годы хочет вернуть старое, то ползает в ногах, то ходит на меня с ножом».

И точно: скоро экс-муж вернулся к нам и поманил к себе меня. Я встал, чуть отошел с ним – и услышал уже ранее звучавшую здесь речь: «Какого хрена ты – а ну выйдем в сортир поговорить». Но все такие разговоры мне категорически заказала, по уже названным причинам, принимающая сторона. И не успел я даже ничего ответить, как с той стороны из-за стола поднялся вездесущий Славик – и сам увел прочь моего соперника.

Отчего я ощутил себя прескверно: не дай Бог еще несчастному влюбленному, которого Наташкин сын зовет отцом, из-за меня достанется в его бараний рог. Но Славик, бывший уже в курсе нашего романа, повел себя дипломатично – и бывший муж в итоге просто, взявши ноги в руки, был таков. Но на другой день Наташка мне сказала: «Не думала, что ты так обдристаешься. Таким казался Дон Жуанищем, а чуть что, сразу спрятался за Славика». – «А что он твоему сказал?» – «Сказал то, что он мне передал потом, когда пришел ко мне и просидел полночи с ножом в руке против меня. Сказал: «К этому не подходи, это наш человек, а со своей крысой разбирайся дома»».

Оправдываться я не стал – но сила закружившей нас любви сама нашла все оправдания, и вскорости Наташка целиком меня простила. Кстати еще в итоге первого же кофепития, когда она пришла в блаженство естества, я ей сказал: «Не радуйся! Это не то, что ты подумала сначала, а любовь!» Она сказала: «Ничего подобного! Просто мы понравились друг другу, предались приятно сексу». – «И не мечтай! – сказал я ей. – Это – любовь!»

Что жизнь затем и подтвердила.

На исходе первой недели нашей смычки у нас стряслась опять размолвка, Наташка перестала отвечать на мои звонки, тогда я перестал звонить, поскольку город-то – невест! Но лишь это подумал, идя по улице, как вижу со спины Наташку в ее белой шапочке – и чувствую какую-то неодолимость эту шапочку догнать: «Ты почему не отвечаешь на звонки?» – «А я считала их, чтобы ответить на десятый. Но вы, дяденька, позвонили всего девять раз».

Трудно сказать, что нас прельщает в женщине. В одной – робость, в другой – смелость, в той пышность формы, в той – наоборот. В Наташке мне все нравилось – включая ее матерный язык, который здесь превосходил своей этажностью все городские здания и на котором она быстро нашла замену скромному Сашенькиному «кофе». По телевизору как раз начались дебаты кандидатов, по поводу чего Наташка рассказала анекдот: «Начальство приезжает на ферму: «Бабы, сегодня после работы всем остаться на дебаты!» Одна из них: «Колы будут ебаты, прошу меня первую, а то корова дома не доена»».

Идем как-то ко мне на эти самые дебаты, она говорит: «Мне уже стыдно здесь показываться, все знают в лицо, еще твои Сашеньки примут за конкурентку и отлупят». – «Видишь ли, проблема выбора всегда трудна…» – «Да, как моя подруга говорит: любишь ебаться, люби и саночки возить!» К Сашеньке и ее товаркам по «работе» она не испытывала никакого сострадания, как я в ней ни пытался его разбудить: «Они несчастные, как рыбы об лед бьются…» – «Как ртом об хуй!»

При этом она всячески меня одергивала на людях: «Веди себя прилично! Говори тише и не обжимай меня – на нас смотрит все кафе!» – «Что им, жалко?» – «Их жалко! Здесь все – торговки с рынка, у каждой ребенок и нет мужика. Для них вся радость – отстояв день на морозе, забыться здесь за рюмкой хоть на час, я тоже это все прошла. Думаешь, им легко смотреть на нас?» Однажды мы с ней с чего-то страшно развеселились в номере и когда стали уходить, Наташка меня попросила: «Дяденька, вы можете один раз выйти со мной из гостиницы серьезно, чтоб видели, что мы хоть притворяемся, что заходили по делам? Мне сюда еще придется заходить, я же работаю с делегациями, с проверяющими с Барнаула!»

Сходя в холл, я скроил серьезнейшую рожу, и когда мы проходили мимо дежурной и какой-то группы, заполнявшей въездные листки, громко ей сказал: «Так вот, Наталья Александровна, тогда я в рамках протокола беру эту … за … и … о плиту!»

Вся публика вместе с дежурной вытаращилась на нас – а Наташка, давясь от хохота, торпедой выскочила вон.

После наших дебатов она все оставшиеся презервативы разрывала на кусочки и спускала в унитаз. Я только хохотал – их можно было тут же воскупить в круглосуточном магазине, но ее женский расчет был верен: дотуда после всего еще надо было доползти, а в бар, где допоздна водились конкурентки, ноги могли завернуть и сами.

Но плюс ко всей этой нарушительной для местных рамок радости Наташка оказалась для меня и ценным информ-агентом. Так до поры и не узнав, кто я, она по сути стала главной вдохновительницей цикла моих славгородских сказок. Когда спаянная своим мелкосошным страхом парочка Фиц-Ходиков осудила мой первый опыт в этом жанре, меня обвинили в клевете на земляков – то и мои коллеги как-то к нему остыли, да и я сам. А в наших с Наташкой всеобъемлющих дебатах, естественно, и выборная тема, возбудившая весь город, то и дело возникала. И вот что она мне сказала о сказке про мышей и кота: «Не знаю, кто это сочинил, но явно не наш, у нас так бы никто не смог. Такой хай поднялся, потому что он попал в самую точку: мы, славгородцы, и есть мыши. Забились в свои норки, и эти жирные коты едят нас как хотят. Это все поняли – покочевряжились и проглотили».

Я это выслушал с еле скрываемым, как у кота за поеданием сметаны, удовольствием. Главное, работая над этой сказкой, я и не думал на мышиный счет, заботясь лишь об образе кота – и угодил в мышиную десятку невзначай. И после отзыва Наташки, которая потом доставила мне еще массу самых верных сведений, как раз и укрепился в вере в это сказочное оружие.

Нашего врага она ненавидела не меньше Сашеньки – за ту раззорную и для ее судьбы волну, проводником которой для их города он был. Тут мы с ней совпали полностью – но разошлись насчет главной его глашатой Катюши Ивановой, уже названной телеведущей «ТВ-Траста». Наташка ее называла одним словом: «сука». Конечно, к этому еще примешивалась и естественная зависть не меньше одаренной, но обойденной случаем Наташки к попавшей в самый цвет Катюше – в чем-то, кстати, очень походившей на нее. А именно – в ее какой-то тоже отчужденности от их мышиных жеребцов, сквозившей в ее одиноком, в бабском кругу, провождении досуга в том же ресторане, где я ее видел не раз.

Мне очень интересно было б с ней потанцевать – и даже Наташка этому не помешала б, но мешала моя конспирация. И на мой взгляд в верном служении Катюши негодяю был элемент той главной, основоположной женской преданности хоть кому. Не дело женского ума определять добро и зло – а дело, словами Гейне, быть за доставшегося ей, словами славгородских хохлов, «человика» против всех остальных. И если «человик» – говно, это сугубо его грех, но не верной ему «жинки». Но Наташка, героически тащившая свой крест и за себя, и за того слабохарактерного парня, с такой моей концепцией не соглашалась наотрез.

Когда я уже вдоволь наигрался в свою тайну, то позвонил ей из-за стенки, отделявшей наш штаб от ее Центра, и позвал в «Кафе-блюз» – еще через стенку в том же доме. В этом элитарном «Блюзе», где сила музыки давала разговаривать нормальным образом, а не на пальцах, мы дальше с ней уже кормились каждый день. На своей утренней зарядке я еще издали опознавал ее белую шапочку – когда она шла на работу; и потом уже во мраке вечера, перед дебатами, издалека угадывал опять. И когда наша обреченная на неминуемый разрыв любовь расторглась, еще долго у себя дома никак не мог привыкнуть не встречать ее по несколько раз в день.

В отдачу за ее эксперт-услуги я ей тоже открыл одно ноу-хау – когда она готовила лекцию для шедших своим выводком на выборы в гордуму единороссов. Я ей сказал: ты на бумажке запиши с десяток таких выражений: «электоральный срез», «эксклюзивная социология», «креативные технологии» – и все их ей продиктовал. Потренируйся это без запинки выговаривать, на лекции все расскажи о ситуации как знаешь – при этом с умным видом вставляй с бумажки эту хуйню. Она все сделала точь-в-точь – и говорит: «После лекции подошли сразу несколько дебиленков: «Как вы все четко знаете! А можно еще дополнительные курсы с нами провести?»»

Она с наивной женской дальновидностью хотела хоть заранее спланировать наш неминуемый разрыв, все пытая меня: когда я уезжаю? Чего я и сам не знал – так как наш денежный конфликт все обострялся и грозил сорвать наш экипаж с орбиты каждую секунду.

 

14. Испытание орбитой

 

Первым не выдержал такого стресса наш небоевой полковник, чей душевный строй уже был изрядно смят противной всем его устоям забастовкой: «Уже нет сил гундосить, что так жить нельзя! Молодой вождь только гнет пальцы веером, строит авантюры, – это он никак не мог забыть его инвестора-японца, – а в итоге социология провалена, с деньгами жопа… Только ты идешь как танк своим путем, и ничего тебя не берет!» Но потом вдруг обвалил свою душевную лавину на меня за то, что я нигде сроду не служил и, значит, ничего не смыслю в жизни – а он отдал жизнь службе. «На кого?» – «А этого таким как ты не объяснить! Моя бы воля, я бы вообще таких стрелял!»

И он составил список из 5-и пунктов, почему сейчас же по расчету должен покинуть нас. Первым там стояли те же деньги, а четыре следующих посвящались мне: что я плюю на все его советы и заветы – и, значит, ему не хрен здесь и делать.

Серега его отговаривал как мог, но уже ставший на обидную тропу Сергеич закусил удила. И лишь Серега выбил первый транш, что почти весь ушел на его гонорар, тут же взял билет домой – и я отвез его на вокзал, где мы по-братски все-таки простились.

При этом главным пунктом, почему я не последовал за ним, была моя, обратная его устоям, склонность к авантюре. Чему эта кампания – втроем против полсотни супостатов, без всяких графиков и твердой веры, что заплатят, зато с уймой всяких приключений – была, конечно, лучшим образцом.

Однако это ничуть не означало, что я был готов без боя отступиться от своих пененз. Расплата с беглецом показывала, что тугое вымя доится – и, значит, надо лишь потверже взяться за соски, что я и сделал.

Серега, оказавшийся меж двух огней в лице меня и неподатливого вымени, страшно хотевший победить в принципиальном для него бою, извелся весь. Когда я начал новую, уже в одиночку, забастовку, грозившую провалом всей кампании, он поклялся, что расплатится со мной, если для этого даже придется продать его московскую квартиру. Но я стер все свои файлы в штабе и демонстративно приходил туда только затем, чтобы дождаться там Наташку и уйти с ней в «Кафе-Блюз» или на вечерние дебаты.

Свой ноутбук в гостинице при этом я не погасил, заверив боевого друга, что вся необходимая работа втихаря идет, но без пененз не выйдет за пределы моей комнаты. И самым для меня нелегким стал конфликт на этой почве с Юрой, которому Серега сообщил, что я сделал и ему газету. Юра, стесняясь сам просить, забомбил меня через других, чтобы я ему ее отдал – но я остался тверд и собственной рукой похоронил, как мне ни жалко было, этот труд.

В итоге это все-таки дало частичную отдачу – после чего я тут же выдал второй выпуск Коломийца «Не дай Бог никогда!» Правда, он не сделал и близко того шума в городе, что первый, хотя казался мне нисколько не слабей. Это невольно уязвило мое авторское самолюбие, озадачив и Серегу; и лишь потом пришла разгадка этой мнимой неудачи.

Зато все вражеские СМИ тут стали на уши. Писали, что этой грязной газеткой противно даже подтереться; на сказочника Ивана Баева рисовали карикатуры в духе Кукрыниксов времен Отечественной войны – как его бьет под зад народная нога; в письмах трудящихся требовали его гражданской казни; вражеский штаб устроил чуть не марш протеста с лозунгами: «Мы не куры, мы люди! Мы не мыши, мы славгородцы!» Хотя все мои сказки были безадресны – но эти олухи, не зная что ли поговорки «На воре шапка горит», сами себя заклеймили получателями их. Бедная Катюша, говорили, чуть не плакала, не зная, как в этом глупом русле дать мне состоятельный отпор. Сам Гельмель, искушенный краснобай, в теледебатах не сдержался и пожаловался, уже точно курам на смех, на эти сказочные происки.

Что говорило косвенно о нашем информационном выигрыше – хотя в деле, столь непредсказуемом, как выборы, всю правду мог сказать лишь их итог. Но уже здесь вся встречная волна со стороны противников явила одну в высшей мере удручающую истину. На самом деле против нас старались не какие-то обсевки в современном технополе – а бригада уже названного известного сибирского пиарщика Дрягина. И коли она в итоге разразилась в стилевом ключе еще Вышинского: «Раздавите проклятую гадину!» – за явным неименьем лучшего, плохо же наше демократическое дело. Когда-то, в рамках моего коммунистического образования, я в душе согласился с постулатом Маркса: «Бытие определяет сознание». Но в нашем случае, причем как раз когда свершился полный рыночный переворот, все переставилось с ног на голову. Наше скованное в мрачные 37-е сознание определило наше бытие – и, как я здесь почувствовал, еще минимум на полста лет вперед.

 

Финальная прямая, на которой обостряются все составляющие нашего шансового пути, уже, подобно посадочным огням аэродрома, нарисовалась перед нами. Но приземлиться там без катастрофы, по жестоким правилам этой игры, мог лишь один из стартовавших самолетов. Решения тут надо принимать уже аврально, так как никаких вторых заходов и запасных аэродромов, согласно тех же правил, нет. А я еще не получил и половины соей мзды, не получил ее и Серега – и как дальше быть?

Спецвыпуск кандидата с его обязательной предвыборной программой, без которой он слетает с выборов, был у меня давно готов, составленный по-тихому с помощью Светки. Кстати она, не понимая наших жестких игрищ, звонила мне со все большей тревогой ее добросовестной души: вот-вот ее труды, а заодно и гонорар, погибнут! И мы с Серегой снова начали держать совет. Он, одержимый своей целью, все жал на результат: «Нельзя дать сняться кандидату! И проиграть нельзя! А выиграем – деньги никуда не денутся!».

Но я считал иначе – хотя, конечно, снятие в финале кандидата и нам не оставляло шансов: какой смысл тогда платить угробившей его команде? Но и победа его, равно как и поражение, нам тоже оставляли шансов мало. Поскольку в случае поражения психологически невмочь платить прямым его виновникам, а в случае победы – непричастным к ней пришельцам. Все надо получать только до выборов, когда кандидат, обычно пребывающий и в моральной зависимости от команды, еще имеет в ней реальную нужду.

Поэтому я зажимал этот спецвыпуск до того дня, за которым он уже технически не мог пройти – несмотря на все увещевания и клятвы юного вождя.

Кстати он на поверку оказался молодцом: после двух с лишним месяцев в одной консервной банке мы с ним расстались в куда лучших отношениях, чем стартовали. И это при том, что Наташка о моем характере сказала: «Коломиец держит первые пять мест среди баранов, а ты – первые пять среди Коломийцев». По натуре он был типичным комсомольским лидером – но несколько иного плана, чем Гельмель и его комсомолята. Он был кипуч на саму деятельность, даже порой в азарте забывая о ее корыстных целях. Его любимым выражением, доставшимся нам от той кадровой кузницы, было «порешать вопрос». Он, как лихой водила, обгоняющий слева и справа в нарушение всех правил, расщелкивал эти «вопросы» так же лихо – и, главное, себе в охоту. Его фантазия била ключом – взять тот же его план нанять корейца, обрядить японцем и выдать представителем «Хонды», желающей открыть в Славгороде филиал под нашего главу. Но он умел еще и останавливаться вовремя; зато сам этот авантюрный склад натуры позволял ему делать успешные нетривиальные ходы – чему пример весь наш проект с Коломийцем.

Ему б дать дело в руки, он бы с тем же успехом, как строил местных рыхлых активистов, успевал за ночь выпустить тираж и раскидать по всем почтовым ящикам, строил бы БАМы и давал стране угля. Но та же судьба привела его на нашу скользкую дорожку. А раньше он держал фотосалон в Якутске, торговал там шмотками и еще каким-то воздухом – успев попутно кончить Академию Госслужбы. В общем молодец: все испытания орбиты, которые прежде всего валились на него, снес с честью – потом еще и подивил меня самым небывалым образом. И я в конце концов почувствовал, что с ним, при всем несходстве наших душ, готов и впредь идти в любую орбитальную разведку.

Спецвыпуск нашего главы я выдал все-таки до полного расчета. Серега поклялся на крови, что под его действительно отчаянным нажимом деньги уже перечислены, осталось лишь их снять со счета. Упираться дальше уже не имело смысла, так как срыв кампании не добавлял в наши карманы ничего. Осталось только ждать, чем обналичится уже свершившаяся данность: если наши маневры возымели действие, деньги дойдут, нет – уже не возникнут в любом случае.

 

15. Золотая пуля

 

За сам исход кампании я был спокоен тоже: отлитые нами пули уже ушли в цель – а впопад или невпопад, покажет вскрытие избирательных урн. Я влил в них все, что мог, и так, как мог, любая правка уже невозможна, поэтому теперь надо расслабиться и ждать, пока подкатится к подсчету выбитых очков сама мишень.

Кстати мы напоследок запустили еще одну кознь против врагов: мини-книжку «Славгородские сказки». Они и сами по себе, как уже сказано, прошли с большим успехом, но когда соперники еще и сделали им бесподобную рекламу, грех было не воспользоваться ей. Мы изготовили тираж, и затем в день выборов книжка была раскидана по городу – в полном согласии с избирательным законом. Поскольку в ней ни слова не было ни о каких местных выборах, всё только о зверюшках – в которых все однако узнавали с хохотом того, кого и надо было.

Но только я собрался всласть расслабиться, как Серега, все же не вынесший бездеятельного ожидания, впал в новую авантюру, заставившую нас напоследок изрядно подрожать.

Ему пришла мысль: снять кино по мотивам моей «Иглы» и показать его накануне выборов, чтоб уж совсем добить врага. Сценарий был такой: посадить в кресло с затемнением девчонку, которую он уже нашел через наших друзей, и пусть расскажет в камеру всю эпопею Сашеньки, чем вышибит у местных матерей слезу. Как я ни отговаривал его от рисковой, в том числе и технически, затеи, которую он мыслил в целях конспирации провести силами одного меня, отговорить не удалось. Я под его нажимом отменил свидание с Наташкой, которая немедля заподозрила меня в измене, и на ночь глядя мы пошли на тайную квартиру ставить этот трюк.

Два часа только настраивали свет и звук – поскольку я в этом деле был профаном, хотя как-то раз и занимался им на выборах в Архангельске. Меня туда зазвал один мой шапочный знакомый, телережиссер, и только по прилету оказалось, что и моя роль – телережиссера тоже. Он с пьяных глаз при нашем шапочном знакомстве записал меня в их гильдию; опровергать товарища мне показалось не с руки – тем паче отдавать уже взятый аванс, и я решил: где наша не пропадала! Взял приданных мне оператора с монтажником – и через пару дней, благодаря их дружеским подсказкам, уже работал как заправский тележук.

Короче, наконец настроив технику, я еще полтора часа режиссировал мнимую исповедь подсадной девчонки – кстати оказавшейся на удивление толковой. Работали мы так: я проговаривал отрывок ее текста, направляя ее интонацию и жесты, она за мной повторяла – когда удачно сразу, когда через пару-другую дублей. В итоге я ощутил, что есть минут на 8 очень даже сносного на языке ТВ «синхрона». Мы тут же смотали технику и помчались на телестудию делать монтаж.

Но говорят: Бог шельму метит! Нас он пометил так, как, думаю, ни одному из телесъемщиков не снилось и в кошмарном сне. Студия муниципального ТВ порядком не блистала: кругом какие-то петлички, проводки, платы, поломанные стулья. Рабочее же место – сроду зеркало души того, кто на нем трудится. Мы заперлись за оббитой бугристой жестью дверью студии; Серега ушел с кем-то еще в смежную комнату; я с монтажником, одновременно и дежурным оператором, стал перегонять отснятое с кассеты на компьютер.

А на ТВ у нас сейчас реклама пива регламентируется, и в неположенное время ее надо выключать из федеральных каналов, транслируемых сразу на несколько часовых поясов. Чем и заведовал дежурный оператор, а враждебный «ТВ-Траст» вел каждый вечер запись всех трансляций по «Степи», дабы поймать на недозволенной рекламе и замучить через суд. И пока шла наша перезапись, мой увалень-монтажник несколько раз автоматически включал и выключал эту трансляцию.

Вдруг звонит телефон, он берет трубку, что-то в ней слушает, его лицо бледнеет, губы оттопыриваются, он опускает трубку, как убитый громом, телефон опять звонит – и он вновь ошалело его слушает. Затем бросается через весь местный хаос к пульту, что-то на нем дергает – и говорит мне даже не голосом, а одними шлепающими губами: «Мы вышли в прямой эфир». А телефон снова заливается – это неравнодушные горожане, увидев на экранах голоногую красотку с затемненным лицом, которую я поучаю, как ей врать, кинулись звонить в студию.

Я в стихийном страхе пойманного за руку мошенника кинулся к Сереге, у того сейчас же тоже вылезли на лоб глаза, мы схватили свои манатки – и, дай Бог ноги, вон из студии.

Уже в гостинице устроили авральный съезд наших друзей: что теперь делать? Звонит блеющим от страха голосом директор студии: ему уже успели позвонить враги с каким-то чрезвычайным шантажом насчет нашего прокола, отчего его душонка ушла в пятки.

Сидели мы сидели, откупоривали пробки сперва ходуном ходившими руками – но, поразмыслив, все же успокоились. А что собственно произошло – глазами действующей юрисдикции? А ничего, технический всего-навсего сбой. Пусть даже враги двинут в суд запись этого пятиминутного эфира – и что дальше? Да, делали какое-то кино, там ни фамилий, ни имен – хотя, конечно, все, кто видел, догадались, о чем речь. Просто ошибка, бляха муха! Несовершенство техники! И ни один закон не скажет больше ничего!

И окончательно у всех поднялся дух, когда я еще сказал: «Зато представьте, какой стрем сейчас в их стане! Ручаюсь головой, они уже все тоже выскочили из кроватей и сидят, в отличии от нас не в курсе ничего, гадают, что за пакость мы им строим! Но мы сейчас допьем и ляжем спать – а там до самого утра не лягут. Наверняка уже пишут свои иски – и пусть пишут!»

В итоге мы действительно ушли все спать, мне почему-то после всех наших тревог спалось на диво сладко – и этот сон, как дальше показала жизнь, был в руку.

Назавтра, это была пятница, а в воскресенье 26 декабря уже выборы, Серега мне с утра сказал: «Все, твоя миссия закончилась, бери билет, езжай домой. Деньги пришли, и ты сегодня их получишь».

Я тут же позвонил Наташке – она тоже видела фрагмент кино, которому из-за немыслимого местного раззявства не сфартило выйти на экраны, все поняла и хохотала – пока я не сказал, что нынче уезжаю. В кассе гостиницы я взял билет на самолет на завтрашнее утро – и на вечерний поезд в Барнаул. После чего мы встретились, она ушла с работы, и мы пошли выбирать ей новогодние дары на их громадный рынок, казавший особенно громадным от нехватки покупателей.

Она хотела отнести пакет с подарками домой – но по дороге ее героические ножки отказали, и мы присели подкрепиться в том кафе при рынке, где забывали свои горести его торговки. Потом, взяв на подсластку злой разлуки золотого, розового и еще какого-то шампанского, пошли с ней в гостиницу. В самом разгаре нашего прощанья позвонил Серега – и в своем номере отдал мне до копейки эти самые пенензы. Своей получки он согласился ждать до после выборов, на которые остался, как заложник, по действующим выборным законам. Он ее так потом и не получил, отдав нам с Сергеичем, как капитан, последним уходящий с корабля, все наши доли. Чем, честно говоря, потряс меня до глубины души на нашей скользкой выборной дорожке.

Потом наши друзья мне выслали конвой, доставили нас с Наташкой до вокзала, которому она все порывалась учинить теракт – за уготовленную им разлуку. Сибирский мороз, пока мы доцеловывались с ней у поезда с экзотическим названием «Карасук – Барнаул», был за 30 градусов, я обморозил лоб, уши и раскровавленные ее страстью губы. И еще несколько дней дома хранил с нежным чувством эту памятную обмороженность и надкус губ.

 

Наутро после выборного воскресенья я позвонил Сереге в Славгород. Он там сидел за пиром победителей: мы победили со счетом 64 на 22 процента. Это по выборному счету, когда была действительно борьба, а не ее инсценировка, примерно как в хоккее 15–0. Серега ликовал с главой и его присными, и мы с ним тут же уяснили мнимый провал нашего второго «Не дай Бога». Наш первый «Не дай Бог», как золотая пуля, поразил врага в самое сердце – и потому второй лишь стал контрольным выстрелом в уже мертвый труп. Отсюда уже и не вызвал в массе славгородцев, похоронивших в душах супостата, никаких эмоций.

Хотя мне стало вдруг ужасно жалко бедную Катюшу, чем-то страшно напомнившую бедную Сашеньку: одна всем телом, а другая всей душой отдались тому же супостату. И промахнулись в результате обе.

С Наташкой я, как только долетел домой, стал тут же переписываться по интернету. Она в жанре актуализированной мной в сказочном Славгороде сказки обещала мне прислать свою легенду о нашей любви – и выслала ее. Но дальше наша переписка сделалась все реже, реже – и совсем сошла на нет, поскольку все кончается на свете.

Неужто кончится когда-то и вся эта дикая, несправедливая к ее текущим жертвам – Кайзеру, его вдове, Наташке, Люде, Сашеньке – жизнь, и грянет новая, хорошая? Построится ли не фиктивный, а настоящий Спас на всеми ими пролитой крови? Бог весть. Моим умом во всяком случае, когда это настанет – и настанет ли когда-то? – не понять.

 

Приложение

 

Из Славгородских сказок

 

ВЛЮБЛЕННЫЙ ЛИС

 

Сказка без конца

 

Один хитрый лис страсть как любил кур. Это у него в роду было: его папаша еще при старой власти, строго державшей свою лапу на курятнях, даже пострадал за эту роковую страсть. И хитрый лис сперва окончил высшую сторожевую школу – и стал в Кургороде следователем отдела внутренних куриных дел.

Сопрет одна курица у другой зерно или подерутся петухи – он уже тут как тут, а мера пресечения у него всегда одна и та же – в суп.

Работал он в пуху лица, был награжден нагрудным знаком «Лучший курощуп» и орденом «За храбрость против кур». И дома у него куриная лапша не переводилась, рыльце так и лоснилось от нее.

Но раз пресек он «по неосторожности» одного племенного петуха – и вылетел, пинком под зад, со службы.

Но кур-то все равно любить не перестал, не мысля жизни без указанной лапши. А тогда в Кургороде как раз зашла приватизация. Выдали всем курам на смех ваучеры – но что делать с ними, клушкам невдомек. Лис эти ваучеры поскупал по три зерна за штуку – и приватизировал все местные курятни. И его как самого большого знатока куриных дел избрали главой Кургорода.

С тех лет в архиве сбереглось его меню на каждый день:

«Завтрак: сациви из кур, куриный салат, цыпленок жареный. Обед: устрицы, куриная лапша, чахохбили из кур, цыплята в ананасах. Ужин: салат из куриных пупочков с трюфелями, курица на вертеле, цыпленок в шоколаде».

Но хоть в ту пору власть уже была не та, все ж кое-как следила за порядком. И когда весь Кургород от этого обжоры раскудахтался, направила туда проверку. В курятни глянули – а там все куры тощие, голодные; сквозь крыши каплет; цыплят по каждой осени огромный недочет! И как ему дадут опять под зад, он аж через забор перелетел – и прямо рылом в грязь, которую успел повсюду развести.

И долго в Кургороде о нем не было ни слуха, ни духа.

Но лис есть лис, тем более который жить без кур не может. Выждал, пока подзабылось прошлое – и снова лезет избираться к ним. Всем даже интересно стало: как теперь он объяснит тот факт, что его раньше вышибли отсюда?

А он, не моргнув глазом, говорит: когда это меня отсюда вышибали? Да, в знак протеста против держиморд из старой власти я Кургород покинул – это факт. И что кур люблю незнамо как – факт тоже. Вот даже мешок проса притащил – не для себя же, я его не ем!

И тогда одна старая курица сказала: «Зерна-то ты не ешь, то правда; лисы его сроду не едят. Зато куриную лапшу больно здоров хлебать! Всю жизнь таскал курей, за это тебя, а ни за какую не политику, с позором завсегда и гнали. Да ты вишь какой: тебя пинками в дверь – а ты в окно!»

Тут куры раскудахтались, лис в них давай швырять свое зерно, пух, перья полетели…

Какой конец у этой сказки, не могу сказать: не знаю. И хоть ей уже давно пора бы кончиться – судя по влюбленному в куриные пупочки лису, эта сказка без конца…

 

ПРОХИНДЕЙ

 

Посвящается всем тем, которые себя узнают в этой сказке 

 

В некотором царстве, в тридевятом государстве стоял среди степей широких один славный город. И жил в нем один тоже прохиндей. Большой плут и мошенник, и сидеть ему б за его плутни в их остроге – но уж больно ловок был. Умел от судей откупиться, подъехать куда надо на кривой козе – и, главное, вовремя дать деру.

Всех служб сменил не счесть, но не служил путем нигде. А так – прикинется стражем порядка, станет стеречь чье-то добро – его же и сопрет. При этом еще громче всех кричит: «Держи вора!» – и со слезами на глазах за честность ратует.

И до того наловчился дурить славных горожан, что те однажды даже выбрали его главой их города. Но он и тут проворовался в пух, и чтоб не загреметь в острог, опять же ловко дунул, плюнул – и дал деру.

Потом в чужих краях менял работы, все ища такой, чтоб не работать, только класть в карман. И когда уже и вся чужбина его плутовство узнала, а свой город призабыл – он восвояси возвращается. И сразу же за старое: врать со слезами на глазах и сулить всем золотые горы – чтоб на своей кривой подъехать снова к городской казне. Но понимал, что во второй раз это у него без колдовской подмоги не пройдет.

А в том же городе в хоромах из малинового кирпича как раз жил колдовавший на заказ трехглавый дракон. Одна его голова писала, вторая говорила, а третья, самая ужасная, и говорила сразу, и показывала. Ударил по рукам с ним прохиндей – и ну через его три горла охмурять народ.

А там еще был один сказочник, тоже умевший ловко, но без прохиндеевой корысти, загибать. И решил он прохиндею с его заказным драконом помешать. Сочинил одну сказку про кота, надувшего мышей; другую – как хитрый лис свою любовь к курятине за любовь к курам выдавал. Все в тех коте и лисе сразу же узнали прохиндея – и пальцем на него показывать. Затрясся он как лист – и со всех ног к трехглавому. Все, раскусили, говорит, пора уносить ноги по добру по здорову!

Но тот ему: «Да не дрожи ты так, удрать всегда успеешь, а на что три горла у меня? Как вдарим из всех трех по этому сказителю – от него мокрого места не останется. Ты только лапу дополнительно позолоти». А прохиндей и так уже немало на ту лапу дал, жалко ж кидать коту под хвост – он и додал еще в надежде все-таки свою аферу довершить.

И тут дракон через свои три жерла как на сказочника налетит: мол где это видано, чтоб наших славных горожан уподобляли всяким курам и мышам! Долой из города клеветника! Скажем «нет» грязным писакам этих врак с их дедушкой Крыловым – который, сволочь, научил приравнивать людей к разным скотам и прочим гадам!

И кой-какие околдованные горлопаном горожане ему даже поддались: зачем нам эти сказки про животных, в которых не дай Бог узнать себя? Еще в какой-нибудь мартышке – ладно, но ведь там еще и пауки, и змеи есть!

Задумался тут сказочник – видя, куда метит чудище: сам кладезь мудрости народной ради прохиндеевой аферы закопать. Думал он, думал, как его от злыдней тех спасти – и сочинил вот эту сказку.

И когда прохиндей с драконом ее прочли, увидели, что крыть им нечем, совесть одолела – да и сдохли с горя.

Но это все, конечно, сказка. На самом деле совести в них не водилось отродясь, они и дальше кляли сказочника за его сказки – что де слишком уж правдивые. И за эту вот – больше всего.

Но потом сдохли все равно – поскольку никакая ложь на свете долго не живет, а рано или поздно заболеет и помрет.

Вот тут и впрямь сказке конец.