На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
криминал

ЧЕРНЫЙ ДОКТОР

Детский ад

Госпожа сочинительница

Бомжеубийца

Еврейские штучки

Нож в сердце

НОЖ В СЕРДЦЕ

 

Демьян проснулся поутру с дикой похмельной болью в голове – и, как сразу понял, не у себя дома. То есть где он последний год привык разлеплять «после вчерашнего» глаза, на самом деле тоже его домом не было. Дом, деревянный, на окраине города, принадлежал его сожительнице Катерине – от которой он давно б ушел, поскольку ему только стукнул сороковник, а на ее испитой морде уже отгрузились все полста. Да идти было некуда.

Ну а когда некуда идти, что человек делает? Верно. Но утешительная гарь спасала только с вечера, а наутро нравственные и физические муки похмелья были нестерпимы. Когда-то, еще студентом, Демьян в пивной, куда ходил прилежней, чем на лекции, услыхал такое объяснение этой напасти. Когда пьешь, давление в организме растет и черепные полушария раздвигаются. А утром оно падает, полушария сдвигаются, но там такие зубчики, они не совпадают – и башка трещит. А пива выпьешь, они смазываются – и тогда уже садятся правильно.

Демьян любил с умным видом поведывать эту залипуху обитавшим у палаток алкашам, в чьем кругу она пользовалась незыблемым успехом. Но сейчас, оглядывая незнакомые обои тесной комнатушки и силясь вспомнить, кому загибал про зубчики вчера, он сам испытывал нещадное желание их смазать. Перевел взгляд на пол, где, согласно его опыту, что-то могло остаться от вчерашнего – но увидел там совсем другое: большой тесак с выпачканным уже побуревшей кровью лезвием. Отчего физическую жуть похмелья в нем пересилила какая-то еще более скверная, хоть и неясного истока, жуть.

 

Попал же он в плохой круг довольно неожиданно. Папа его был известным в городе профессором педагогических наук, автором популярной в свое время книжки «Лик студента»: «Если вы вчера позволили себе за дружеским застольем лишнего, примите с утра холодный душ, выпейте натощак крепкого чая – и больше никогда подобного не повторяйте!» Мама – светская дама, завсегдатайша театрально-выставочной жизни, всяких закрытых показов и прочего культурного просвета не для всех. А Демьян слыл еще в школе «светлой головой», был победителем олимпиад, в институт поступил шутя, даже без папиного блата. И на фотографиях тех лет остался очень милым, симпатичным мальчиком в очках с одухотворенным взором. Такой вылитый Чацкий – которого сам, к умилению предков, в школьной самодеятельности и играл.

Но дальше – то же горе от ума. И заявляет он однажды папе, от которого сроду не знал ни в чем отказа: «Ты, папа – фарисей и словоблуд. И вся твоя наука-педагогика – фуфло, еще никого ничему умному не научила». Мама только ручками своими, к светским поцелуйчикам привыкшими, всплеснула: «Дима, сынок, где ж ты таких гадостей набрался?» А он и маме: «А ты, мама, шла бы в свой театр, к своим любовникам-фиглярам, пока папа его ахинею пишет!» Тут мама до корней волос зарделась, чуть не в обморок. Такой был, значит, откровенный мальчик.

Родители, конечно, закручинились незнамо как, нож в сердце! А он оттуда и ударился в самый отчаянный студенческий загул. Причем не как другая, тоже золотая, но не до потери пульса, молодежь – а именно до сказанной потери. Домой посреди ночи явится, отец давай его корить: «Ну как тебе не стыдно, снова пьяный! Я профессор, уважаемый человек, ведь ты не только себя позоришь, и меня!» А он уставит эдак на того свой пальчик: «Папа! Пьяный проспится, дурак – ни-ког-да!»

Родители в Москву или на дачу отлучатся, он сразу полон дом друзей назовет, первым делом – в папин кабинет, вскроет секретер, где лежат деньги стопочкой. И хвать оттуда несколько бумажек на виду у всех: «Несчитанные! У них в столовке лечебное меню: суп протертый с черной икрой – а тут страна с голоду пухнет!» И пошла гульба!

Однажды мать с дачи звонит домой, ей незнакомый мужской голос отвечает:

– Димона? Не, уже нельзя, готов. А ты кстати что сейчас делаешь? Бери пузырь и приезжай!

Мама тут же в машину – и с постовыми приезжает. А в доме дым столбом – и кто-то прямо на собачьем коврике дрыхнет в углу прихожей. Мент тело пинком поднимает: «Ты кто?» – «А ты?» – «Я – лейтенант Якимчук!» «Так больше ты не лейтенант!» – молвит тело и выдирает с корнем у служивого погон. Тот трубит в рог своим: «Ату его!» Но мама им: «Не этого, это мой сын! Вон тех гоните!»

И таким гусарским ликом Демьян в студенческую пору прославился не хуже его папы. Сопрет отцовский паспорт, получит по нему на почте перевод за очередную статью о молодежном воспитании – и ведет свою любимую собачку, фокстерьера, в ресторан. Швейцар на него грудью, а он бумажку послюнит, на лоб тому налепит – и несут Демьяну водку с кофе, а собачке антрекот на блюде. И они сидят за одним столиком, кайфуют – и потешают собой остальной народ.

Как-то еще Демьян, гусаря, подарил со своего пьяного плеча целую лисью шубу незнакомому ханыге. Другой же раз придрался к леваку, что тот как-то не так его довез, и не стал платить. В ответ левак вмял ему сразу оба очка в окологлазные пространства – после чего Демьянов лик утратил и былую одухотворенность, обретя совсем другой, прискорбный для родительского взора вид.

Из института его отчисляли то и дело, но потом обратно, папы ради, принимали. Проучился он всего лет десять – но так диплома и не получил. Сображники его периодически менялись, оставляя своевременно тот алкогольный бунт, мятежно обращенный в никуда, ради других, более трезвых целей, как женитьба, деланье карьеры и детей. Демьян же свои зубчики вонзал упрямо в это необъятное, как море, никуда. И порой ему казалось, что перед ним путем вина приоткрывалась, как волнующий интимный островок, та возвышающая душу истина, которая в вине и для которой люди мыслящие его пьют. Правда, ту истину было никак нельзя ни застолбить, ни предъявить – только обратно, новым напряжением стакана, возбудить. Но интим с ней как бы возвышал его – сперва чуть не над всеми окружающими; потом, правда, лишь над скатившейся на дно пивнушек публикой.

Девушки его сначала жаловали; верней, пытались жаловать: остряк, душа компании, профессорский сынок, квартира в лучших домах города! И говорили: «Но в душе-то он – хороший! Вот только б от бутылки его отлучить!» Но стоило какой-то из них посягнуть на это, как он набычивал свои сейчас же стекленевшие глаза – и указывал своим императивным пальчиком разлучнице: «Вот Бог, а вот – порог!» Ну а когда еще и сдал с лица, то и они к нему остыли. И он уже бесповоротно стал на путь чисто мыслительной беседы с мужичьем за пивной кружкой с плавленым сырком и поджариванием на спичке рыбьего пузыря:

– А слыхали, наши ихтиологи скрестили воблу со стерлядью? А знаешь, как назвали? Воблядь!

Или:

– А знаешь, как по-китайски будет Дон Жуан? Бляо Дун!

К тридцати годам Демьяна вышибли из института окончательно. Тогда папа на капитал от воспитательных трудов купил ему однокомнатную квартиру, положил какой-то пенсион – и сказал: «Ну и живи, раз такой умный, сам!»

И Демьян стал, приторговывая книжным антиквариатом, жить. Так жил он, жил, не зная горя, кроме бодуна – пока вдруг не женился на смазливенькой цыганке Лоле, приведенной им чуть не с вокзального бивака под венец. Родители в очередной раз потряслись; но, делать нечего, какого-то постельного белья и еще чего-то на житье молодожену подарили. Вдруг как-то, хоть через дурное дело, если более никак, остепенится. И понеслась опять гульба.

Неслась она на этот раз уже не очень долго. Едва успела Лола разродиться, Демьян с ее чавелами уже прогулял свою квартиру – поставив перед этим фактом сокрушенных вконец предков. А Лола с новорожденным, ни капли на Демьяна не похожим, откочевала в неизвестном направлении, прихватив на память об их недолгом браке что-то из того бельишка и еще по мелочам.

Приняли обратно блудного Демьяна в отчий дом – не мог же уважаемый отец позволить сыну спать с бомжами на вокзале! Ну а там и все уважение к этим профессорам бесплодно обернувшихся наук свелось в стране, пошедшей более простым путем, на нет. И папа, выпертый с казенной дачи, проданной какому-то урлу, с огорчения за всю свою напрасно прожитую жизнь и сына-отщепенца умер. А вскоре за ним – и лишенная ее культурного озона мать, так до последнего дыхания и не понявшая, откуда ж ее такой гладкий сперва мальчик смог набраться всей этой дальнейшей гади?

На ее поминках гуляли все пестрые Демьяновы друзья: от кандидата в депутаты – до вокзального бомжа. А наутро он нашел на стуле, на который с вечера повесил кожаный пиджак, последний материнский дар, записку: «Димон, прости, но не спереть пиджак не мог. Твой Боб».

Но отчий дом Демьян уже ни под какими видами спускать не стал. А сдал его семейству новой местной знати, сняв для себя какую-то халупу на окраине. И обеспечив себе разницей в оплате что-то типа вечной ренты и одушевясь таким впервые за всю жизнь толковым шагом, чуть даже не бросил пить. Но не тут-то было.

Его пестрые друзья, в пьянстве с которыми он мнил себя эдаким Сократом, искателем бездонной истины, словно сбесились на одной идее, не имевшей ничего общего с той истиной. А именно: что он теперь во что бы то ни стало должен продать эти свалившиеся на него хоромы. И зачастили к нему с разной выпивкой – и одной речью: как это можно быстро и легко с их помощью обделать и какие бешеные выгоды это ему, значит, полному кретину в их глазах, сулит.

Сначала ему даже нравилось играть с такими ситными друзьями в кошки-мышки. Он на халяву пил, башкой кивал, но от любых практических шагов при этом уклонялся. Но следом его обуял подкожный страх: коль скоро эта гнусная идейка завладела массами, то в наступивший лихой век такого, как он, одиночку с золотыми яйцами лишат их так или иначе все равно.

 

Тогда-то он у тех окраинных ларьков и сошелся с Катериной – очаровав ее тем, что разгадал с начала до конца кроссворд в газетке из-под рыбы-скумбрии, где были такие слова как «метафора» и «Титикака». Его ж в ней подкупило то, что и она, оставив тоже не одну цистерну позади, не сокрушила в себе этот, и ему присущий, зуб упрямости. Могла например, если вдруг взалкала пива, одна уйти за ним ночь-заполночь к ларькам. Могла назвать в лоб козла козлом, мента ментом и даже съездить в чью-то непочтительно расставленную рожу. Правда, могла и налакаться в дым – и тогда уже, понятно, никуда не шла, а порой ходила даже под себя. Так у Демьяна и скрестились с ней, на почве постоянной смазки, эти зубчики.

У нее был, как уже сказано, свой дом на краю города, с садиком и огородом, так что в погребе еще водилась своя картошка с какими-то даже соленьями впридачу. Работала она санитаркой в больнице, и когда главврач распекал ее за непутевый образ жизни, резонно отвечала: «А вы найдите себе путную с такой зарплатой, что на каждый день даже бутылку не купить!» И продолжала тем же образом таскать на мойку грязную посуду и белье и воровать казенный спирт.

Когда Демьян впервые нахлестался с ней наедине, ее раздавшиеся следом ласки вызвали в его кривом уже мозгу какой-то нереальный, отвлеченный от давно просроченной натуры образ. Словно какая-то продленная душа взошла над фактом отвратительного тела и облеклась в иную плоть – напомнившую вдруг его былую Лолу. С этим астральным телом он и совершил уже довольно подзабытый им любовный акт.

Правда, наутро реальный вид сопевшей рядом Катерины ужаснул его. Но к этим ужасам он уже попривык, поправился пивком – и, прячась от охотников на его дом, какую-то последнюю зацепу для него, на том краю остался жить.

Конечно, скоро нахлебавшись ей с ее соленьями до тошноты, он ощутил огромное желание дать оттуда деру. Но сделать это не так просто было.

Был у Демьяна еще старинный друг: цыган Василий. Жил в том же конце города – не то цыганский барон, не то местный наркобарон. Такой с виду Будулай, только посостоятельней героя фильма: каменный дом под медной крышей, дорогая иномарка – и вокруг цыганского бабья и малышни не счесть. Он гулял на свадьбе у Демьяна – и там завел с ним такой разговор:

– Все у тебя, Демьян, есть, а могло бы с твоей головой и больше быть. Но тебе сколько ни дай сейчас, уйдет сквозь пальцы. Потому что ты свою мозоль натер стаканом – а надо потрудиться, без труда нельзя.

Демьян ответил как бы в шутку: дескать странно от вас, цыганского туза, да наверняка уж не трудами праведными, такие вещи слышать. Но тот продолжил речь всерьез:

– Ты на цыган зря не греши. Умные люди всегда за счет дураков жили. Вот ты наркотик станешь жрать? И я нет. Я пьяниц много в своей жизни видел – просыпаются, а наркоманы – никогда. Если человек совесть потерял перед отцом, матерью, людьми – это уже не человек. А в тебе совесть есть, я знаю. Только ты сам в себе запутался, и все вы, русские, запутались. От нас, хоть мы и бомжуем на вокзалах, и крадем, и ваших дурней садим на иглу, дети родятся. А от вас – нет. Значит, Бог вас судит, а не нас. Но таких, как ты, мне жаль: душа шире пиджака, а пиджак-то пропит! Так что запомни: когда образумишься, приди, я тебе помогу и дело для тебя найду. Только ты сам сперва должен захотеть!

И чем дальше, тем простая истина Василия-пророка стучалась все сильней в Демьянов мозг. Он даже думал: не сходить ли впрямь к нему? Они несколько раз сталкивались на рынке, здоровались приветливо, но больше – ни гу-гу. И Лола, все еще по паспорту Демьянова жена, хоть и с дитем не от него, ему все чаще вспоминалась – и, знать, недаром он по пьяной морде спутал Катерину с ней. И это тоже исподволь влекло к Василию, который должен был наверняка и про нее все знать.

Но чтобы пойти к Василию, сперва надо было выйти из запойного винта, а чтобы выйти из него – уйти от Катерины, с которой не залив глаза не ляжешь. А уйти от нее не выйдя из винта – войдешь, пожалуй, в еще худший винт. Короче, кругом клин, особенно с утра, когда порой казалось, что своей рукой зарезал бы эту еще смердящую каким-то трупным запахом больницы бабу – да и себя, неладного, в придачу…

 

И вот, проснувшись непонятно где, с жуткой болью в темени и окровавленным ножищем на полу, Демьян от тяжких мук такого пробуждения сразу попробовал опять заснуть. Но как гласил его же афоризм – сон алкоголика крепок, но краток. Заснуть опять ему не удалось. Тогда, превозмогая во всех членах боль, он перевернулся с бока на спину и попытался хоть понять: где он?

Лежал он на диване, в очках, одежде и ботинках – значит, судя по всему, задрых без Катерины, она бы хоть очки сняла. Комната чужая, нож… И тут он все вспомнил – отчего впрочем легче на его душе не стало. Вчера их с Катериной затащили в гости, на свинью, соседи – братья Струковы. Свинью этим ножом и потрошили, непонятно только, почему он здесь. А к этим братьям у Демьяна не лежала вообще душа.

Прежде всего Стручки, погодки в возрасте у тридцати, как два стручка похожие и вместе уже отсидевшие по юности за хулиганку, были поганцы редкие. Еще при первом их знакомстве, когда все хорошо нарезались, раздели при нем Катерину и устроили над ней глумеж. Потом, правда, все обратили в шутку – но Демьяну она сразу не понравилась. Не потому, чтобы он больно блюл честь своей пассии – другой раз сам охотно уступил бы ее за стакан, кому уж невтерпеж. Но братьям-то она и даром была не нужна: просто такой склад, что дня без пакости не проживут.

Но и на это ему было б чхать, как и на все их шутки и подхрюкиванья на его интимный счет. Но, как оказалось дальше, у них был до Катерины куда более серьезный, чем по части ее прелой жопы, интерес. Наследников на дом у нее не было, и это-то, при ее запойном образе, и не давало Стручкам мирно спать. И они уже не раз к ней подъезжали: дескать не дай Бог что-то – и дом гавкнет! Уйдет в казну – и кусай локти! А ты лучше нам его по завещанию отпиши, мы тебе сразу отстегнем – и живи спокойно, и тебе, и нам хорошо!

То есть точно такая же история, как та, от которой убегал Демьян, была, как по заказу, и у Катерины. Она, конечно, не дурней его на этот счет, слала Стручков ко всем чертям. Но и они, тем паче что цена на землю в черте города росла, не унимались: баба – пьяница, один черт дома ей не удержать, рано или поздно сдастся. И то сальца ей подкинут по-соседски, то какого-нибудь неликвида со своей палатки, что держали на все том же рынке. И, главное, при этом распускали по соседям слух, от которого сами же потом открещивались: что с домом все уже решено, сама де Катерина, за их доброе к ней отношение, вызвалась на сделку. И не сегодня завтра уже идут к нотариусу документы оформлять. И хоть сам Демьян ни сном ни духом на Катеринин дом не посягал, вся эта мышиная возня Стручков вокруг него была ему противна крайне.

Но еще противней ему было дальше уловить, что окаянные Стручки и про его квартиру знали: либо Катерина спьяну проболталась, либо, может, и он сам. И будучи уже на этот счет предельно насторожен, он вконец невзлюбил Стручков.

И потому когда они вчера позвали на свинью, даже не хотел сперва идти. Но Катерина первая сдалась: «Ну и насрать на них три кучи, хоть мяска от вольного поем. Не хочешь, и сиди тут!» Но коль через забор такая пьянка, разве усидишь!

И результат: нажрался до беспамятства – поскольку грех, если уж сами гады выставляют, не ужрать; и голова, словно отведав обуха, трещит. Демьян даже потрогал осторожно темя – и впрямь шишка, вот те на! Что же тут было, куда девалась Катерина и какую еще братцы могли подложить свинью?

С этим вопросом он, стеная и кряхтя, поднялся и отправился на поиск братьев.

Они сидели в зале за столом с остатками вчерашнего свинячьего разгула, похмелялись пивом. И на явление Демьяна словно как-то странно дернулись – но вид целебного с утра напитка сразу вышиб из его башки все остальное.

– Здорово, братцы-кролики! Головки-то – бо-бо? Пора завязывать, пока не стерлись на хрен эти зубчики!

Братья лишь молча пялились на мятого с глухого сна Демьяна; он сел к столу, налил себе стакан, залпом выхлестал и сразу же налил еще.

– Что зенки выпучили? Али спьяну не признали? Где Катерина-то?

Старшой Стручок хлопнул глазами и сказал:

– Ты что, не помнишь ничего?

– Чего?

– Что ты вчера с ней сделал?

– А что я сделал с ней? По морде дал? Ну, чай не дева юная…

– Да ты ее убил!

– Да ладно, отлежится! Сколько раз по пьяни в погреб падала!

– Да мы не шутим, – встрял меньшой Стручок. – Нож-то видел – весь в кровище?

– Вы, братцы, никак белены объелись. Ножом вы вчера хрюшку резали.

– Мы – хрюшку. А ты ее зарезал. Потом нас тут гонял – неужто все забыл?

Демьян, не донеся ослабшей вдруг рукой стакан до рта, вернул его на стол, и в нем опять всплыла та же шальная жуть его пробудки.

– Как я ее зарезал?

– Точно ничего не помнит! – воскликнул меньшой Стручок. – Вы с ней вчера полаялись, ты все орал: «Бикса-Катюха, потаскуха, за два блина любому дашь!» Она схватила вон то полено – и тебя им по башке. Шишка-то есть?

– Есть, – ошалело вымолвил Демьян, тронув свое больное темя.

– Ну вот, мы даже думали, убила, ты прямо мордой на стол пал. А ты вдруг нож схватил – и ее в сердце, мы и шевельнуться не успели. А потом давай за нами бегать…

Пиво, смешавшись в голове Демьяна со вчерашним, вязко отупило его зубчики, и он, еле владея голосом, спросил:

– А дальше что?

– А дальше ты вроде остыл, забздел, мы тоже: и тебе кранты, и нам: уже сидели, заментуют ни за что. И мы решили затолкать ее в колодец у вас на задах – и затолкали, вот. Потом ты снова выжрал, сам себя уже хотел почикать, мы тебя еле отболтали, уложили в комнатушке – ты все нож из рук не выпускал. Так что хреново дело, учудил ты, бляха-муха!

Демьян глотал этот рассказ еще жадней, чем пиво, пока его полушария лихорадочно входили в чувство, и каждое – в свое. С одной стороны, все детали выпавшей из его памяти картины, от шишки на затылке до его собственных слов, неумолимо отдавали правдой. Но с другой, из области уже второго полушария – не мог же в самом деле он убить! Не было у него этого в голове! То есть бывало – но не в том опять же полушарии, что управляет действиями; а они при пьянстве разбегаются. Неужто так чудовищно пересеклись вчера?

Демьян хватил еще стакан, отчего его восставшие было друг на дружку головные зубья наконец промазались и сели правильно. И он, словно очнувшись от дурного сна, сказал:

– Да вы, Стручки, все врете, знаю я вас! Ну ладно, пора и честь знать; стало быть, пока. Пойду все Катерине расскажу, как вы ее похоронили!

Он встал, глянул испытующе на братьев – но уйти таким макаром от ужасной яви, все казавшейся ему каким-то сном, не удалось. Старшой Стручок ответил:

– Ну иди. В колодец сможешь сам спуститься? Там неглубоко.

И Демьян, окончательно поняв по каверзным глазам братков, что те не врут, осел назад на стул. При этом перво-наперво его пронял даже не страх, не жалось к убиенной – а невесть с чего явившаяся мысль, что вот теперь его квартире и конец! И алчные, как черви-трупоеды, братья не преминули далее эту его стихийную догадку подтвердить.

Правда, сперва они зашли издаля: что теперь делать-то? Думали, думали, накапав между тем Демьяну водочки – Катюху помянуть, и вот к чему пришли. Самое теперь для него лучшее, чтоб за нее, саму ж во всем и виноватую, не сесть, – это сделать поскорей отсюда ноги. Не то менты начнут запытывать – не отобьешься, мы-то уж знаем, еще и нас ни за понюх припрут!

Куда бежать – это не вопрос. Хоть в тот же Крым – все люди русские, а государство иностранное; тепло, светло и сто лет никто искать не станет. Вопрос – на что? И тут братки достали из-за пазухи свой гнусный план. Дескать пойми, Демьян, мы рады тебе помочь, но не за так, естественно; сами рискуем головой. Короче, у тебя квартира есть, мы знаем; ты ее нам откатываешь, мы ее загоняем, деньги пополам – а что ты хочешь, нынче только так. Тебе твоих хватит с лихвой купить другую в любом месте, а в нашей честности не сомневайся: все теперь одной веревочкой повязаны. Ну, идет?

Но это уже тоже не было по существу вопросом. Деваться один черт Демьяну, оказавшемуся вдруг в шкуре убийцы, было некуда. И он, с разбитой этим страшным жизненным похмельем головой, не имел сил противиться чужой, хотя и ощутимо неприятной ему воле. Правда, братья тут же поспешили засластить пилюлю: а может еще, Катерину-пьяницу не станут и искать, запишут просто в без вести пропавшую – мало ль теперь и путного народа пропадает! Тогда побегаешь чуть – и вернешься; аванс, что мы тебе сейчас дадим, отдашь. Так что пока больше не пей, идем к нотариусу, нашему парню, у него доверенность подпишешь – и вперед. Через месяц, когда все прояснится, связываемся, так или сяк решаем окончательно – и концы в воду.

И вечером того же дня, оставив братьям генеральную доверенность и сложив вещички в пустом и жутковатом сразу доме, где как в тумане пролетел его последний год – Демьян дал деру. Заглянуть в колодец у него так и не хватило духу. Но следы к нему, с кровавой ниточкой на них, он увидал – прежде чем братья все закидали снегом.

  

Двинул он в эту избранную сразу Ялту, памятную еще со студенческих каникул, которых в его жизни было больше, чем в чьей-то еще. Там он решил осесть на первый месяц – а затем, как обернется, может, и навсегда. За полцены родных хором там можно было впрямь купить приличное жилье, еще прилично и останется. Хотя он допускал и то, что Стручки все же как-то его кинут. Но опять же место теплое: летом всегда найдешь, где подработать, зимой – где поджить.

А что до возможного обмана, то, расставшись вдруг, как с мучившим годами зубом, с собственностью, он к ней сразу и остыл. Бог дал, Бог взял. И, как любила выражаться Катерина, насрать три кучи на нее. Что его начало уже в дороге мучить – это голова. Порой она болела адски, посильней чем с самого большого бодуна – словно эти мозговые зубья, сорвавшись, как с цепи, бросались яростно крушить друг дружку. Демьян еще в поезде попробовал промазать их вином – тут же сблевал. Так что добрался он до Ялты, сам себя не узнавая, абсолютно трезвым.

Там он снял комнату в одном из облепивших склон домишек – и начал, словно заново родившись, без единой капли жить. Сходил по поводу башки в больничку, где ему поставили диагноз: сотрясение мозга. Прописали что-то и посоветовали больше лежать. Но Демьян, сразу выкинув эти рецепты, пошел другим путем.

Было начало марта, в воздухе уже к полудню под пятнадцать градусов, вода в море – восемь. И он, на виду негустой публики на краю набережной, отвыкшей уже удивляться чему бы ни было, полез, как оглашенный, в воду. Вдруг ему стало все до фени совершенно. Ну потону, умру – не много горя, все равно, как перст, один. И сразу квит кругом, конец заботам. Или не умру.

О Катерине, как и обо всем, оставшемся за тысячами километров позади, он думал мало. Конечно, ее, как всякую живую душу, было жаль; но каких-то особых чувств раскаяния или укоров совести он не ощущал – во всяком случае со страшной силой. А делал день за днем одно и то же: бродил по берегу, влезал в обжигающе холодную воду, потом грелся на камнях на вешнем солнце, записался в местную библиотеку. Но там больше разгадывал свои любимые кроссворды, читать что-то серьезное больше десяти минут ему было тяжело…

Через месяц, в условленный день и час, он пришел на переговорный пункт, куда пообещали позвонить Стручки. Прождал там час, никто ему не позвонил, тогда он вернулся в свое жилье, собрал сумку – и через двое суток сошел с поезда на вокзале своего родного города.

Прямо на перроне он наткнулся на доску «Их разыскивает милиция». И то, что увидал на ней, даже внезапно оросило его взгляд слезой. В силу какой-то глупости над текстом о разыскиваемом убийце, о нем то есть, поместили его портрет тех уже страшно давних лет, когда он еще был тем светлым мальчиком с духовным взором. Но того мальца сыскать уже было нельзя, поскольку его больше не существовало. И в нынешнем Демьяне его бы ни за что не опознал никто.

 

С вокзала Демьян сразу же направился домой к Василию, где к счастью и застал его.

– Здорово, друг Василий. За порог-то пустишь? – так поприветствовал он немало удивленного ему цыгана.

– Ну здравствуй, друг сердечный, заходи. Зачем пожаловал?

– Поговорить.

– О чем?

– О Лоле.

Они сели за стол, и Демьян обратил к Василию такую речь:

– По паспорту она мне как-никак жена. Но дело мое – дрянь, наверное сам знаешь. А потому есть к тебе просьба.

И дальше он рассказал все про свое нелепое убийство, про аферу с братьями, про свой побег – после чего и перешел к той просьбе. Решил он добровольно сдаться, ту аферу аннулировать, а просьба – чтоб Василий, при его авторитете, помог квартиру записать на Лолу: «Пусть лучше ей достанется, все – мать, чем этим паразитам. Одно добро хоть сделаю за весь свой век!»

– А не рано ль, – возразил в ответ Василий, – хочешь себя хоронить? Жизнь долгая!

– Какая жизнь! Пить мне уже тошно, не пить – скучно, гадостей я уже всем наделал, надо и честь знать. Так поможешь?

– Попробую, коль сам решил.

– А Лола сейчас далеко, не знаешь?

– Не очень. Надо будет, прибежит.

– Слушай, а может, еще и не так много дадут? Убил же по беспамятству, без умысла. Может, еще вернусь…

– Почему нет? Главное в себя вернуться!

– А впрочем, коль и не вернусь, не велика беда. Кто я? Никто с маленькой буквы. Всю жизнь кем-то себя мнил, а оказалось – мнимое число, только живую душу даром загубил!..

– А мы тебе сейчас на картах кинем. Эй, жена! – И та, словно ждала за дверью, тут же вошла к ним. – А ну кинь другу на судьбу!

Карты легли, цыганка стала со своими приговорами их ворошить.

– Ну что, казенный дом выходит?

– Нет, касатик. Дама червоная есть, сердечный интерес, а казенного дома не видать.

– Ну, значит, карты врут.

– Нет, брат, – веско вступился за гадание Василий, – карты и судьба не врут никогда!

– Ну, вам видней. А я тогда уж, стало быть, пошел.

– Может, покушаешь?

– Да аппетита нет. Там и накормят. Ну прощайте, люди добрые!

Василий все же велел жене накидать в пакет какой-то снеди для Демьяна. С этим пакетом он, даже дивясь, как просто ему дался этот шаг, и двинул в отделение.

Там его встретили уже не так приветливо. Какой-то крутой беспризорник лет одиннадцати прямо из клетки напротив дежурного отряжал сержанта в ларек за куревом и пепси. Сам дежурный увлеченно с кем-то, не иначе с бабой, болтал по телефону, хоть рояли выноси. До Демьяна им ровно никакого дела не было, и на его «здрасте» никто и глазом не повел.

– Але, гараж! Вы что, меня не узнаете? А ну всем встать по стойке смирно! Я пришел! – съерничал Демьян, в ответ на что дежурный наконец отложил от уха трубку:

– А ты кто? Хочешь в клетку, сейчас улетишь!

– За этим и пришел! Демьян такой-то я. Убийца в розыске. Ну, что таращитесь? Вяжите!

И Демьяна повязали. Дали ему бумагу, ручку, объяснили, как писать чистосердечное признание. И он все то, что знал со слов Стручков, подробно написал – после чего его мурыжили там еще с месяц.

Пару раз возили на медобследование, где долго щупали его башку, делали рентген, спрашивали: не замечал ли он за собой еще каких-нибудь явлений, кроме боли в голове? «Замечал. Пить бросил». Возили и на следственный эксперимент в дом Стручков, где он, без самих братьев, показал все, как было. То есть как он предполагал, что было. После чего следователь, довольно еще юный, но въедливый не по годам, прямо зануда, опять его допрашивал-передопрашивал, заставил рассказать весь его роман не только с Катериной, но и с Лолой. Питался он отменно, даже растолстел слегка – по доброте души того же все Василия. С ним были две короткие свиданки, цыган все больше спрашивал Демьяна о здоровье, а на остальное отвечал загадочно, с этим неубиваемым цыганским оптимизмом: «Не торопи судьбу! Сама все скажет! И запомни: карты у цыган не врут!»

А через месяц сторожевой сержант повел Демьяна на очередной допрос, забыв вдруг почему-то приколоть к себе наручником. И тот дотошный следователь, отнесшийся к дурной судьбе Демьяна с каким-то, как ему казалось, непомерным интересом, объявил:

– Ну, разгадали твой кроссворд, пляши!

– С чего плясать-то?

– С того, что не убийца ты, надули тебя граждане Стручки. Будут наказаны!

Демьян одурело уставился на веселую рожу следователя и почувствовал, как у него опять заходит ум за разум. А тот, явно довольный всем, и реакцией Демьяна в том числе, дописал какую-то бумажку, вложил ее в уже распухшую папку дела.

– Цыгана своего благодари! Проел мне все мозги, что вот не убивал ты и не убивал! Хотя сперва все было против тебя: с места преступления сбежал, алкаш, твоя чистуха…

Демьян все так же немо пялился на следователя – чем еще больше раззадорил его речь:

– Значит, цыган твой нам и сообщил, что братья Струковы, на которых мы сначала вообще не думали, не только твою квартиру, но и Катеринин дом тоже прибрали. Оборзели вконец братцы! Изъяли мы ее завещание, экспертизу сделали – фиктивное! Тогда закрыли их за подлог, стали крутить. Долго они нам голову морочили, по убийству все валили на тебя – и ты сам на себя валишь. Но у нас уже была на них одна зацепка.

– Какая? – наконец смог вымолвить Демьян.

– Ну, догадайся сам!

– Нож?

– Да нет, нож-то как раз в их сказку вписывался. Улика на тебе самом, твоя башка. Помнишь, когда ставили эксперимент, все никак не получалось, чтобы Катерина из указанного места могла достать тебя поленом по затылку. И медики потом сказали, что после такого удара, как ты схватил, человек долго лежит без движения и ни к каким ножам не тянется. То есть по их же версии, которую они тебе внушили, ты убить не мог.

Демьян почувствовал какой-то обморочный уход реальности, с которой уже сжился за последние два месяца:

– Что, и Катерина жива?

– Нет, ее труп сразу нашли. А как все было, уже ясно; раскололись граждане Стручки. На ее дом они уже давно губы облизывали, а потом у них возникла мысль одним ударом сразу обе ваши хаты поиметь. Зазвали они вас на эту хрюшку, вы с ней нахрюкались, тогда младший Стручок тебя, сидевшего на стуле, и треснул сзади поленом по башке. Ты вырубился, и тебя отволокли в другую комнату. А старший – гражданку Катерину ножом в сердце. После чего ее закинули в колодец, нож тебе для впечатления подбросили. Ты просыпаешься, ничего не помнишь, они тебя своей байкой грузят – и ты ее понес. Со страха им свою квартиру отдаешь – и на тебя все думают. И твое счастье, что ты к нам явился, а не к ним; они тебя скорей всего тогда бы тоже грохнули. Назначили бы встречу за городом, ты же в розыске, по тыкве – и под лед. И уже тогда точно все концы бы в воду.

– Значит, если б я не пришел…

– Да, на тебе убийство и повисло б. И сам себя убийцей бы считал – а там, глядишь, еще кого-то б грохнул. Кто это один раз в душе переступил, уже, как практика показывает, на достигнутом не останавливается. А кстати, как это ты все-таки решил прийти?

– Черт знает. От сумы и от тюрьмы… До сумы я уже дошел – тюрьмы еще не пробовал…

– А ты хоть допускал мысль, что не ты убил?

– Трудный вопрос. Когда эти зубчики идут вразнос, уже не смыслишь сам, где ты, а где не ты… Но не хотелось всей своей нелепой жизнью послужить этим Стручкам. Какое-то еще пятно в мозгу осталось: Лола с сосунком, хотя он и не мой…

– Думаешь?

– Да скорей всего.

– Ну ладно, вот постановление о прекращении твоего дела – и будь здоров! Только никуда пока не исчезай, еще понадобишься как свидетель.

– А что с квартирой? Чья она теперь?

– Твоя. Все, что ты со Стручками подписал, недействительно, там и нотариус был левый, даже по суду оспаривать не надо. Так что иди, живи! Найди работу, раз уж бросил пить, встань на ноги! Что ты, дурней этих Стручков? Ведь смог же сделать шаг – знаешь, как мы все, менты, прокуратура, за тебя порадовались, когда все вскрылось! Я с дитем, с женой, с ити ее мать тещей колочусь в двух комнатах, бзднуть негде. А у тебя этих комнатей!..

 

Демьян вышел на улицу и жадно вдохнул безумно свежий, после затхлой камеры, весенний воздух. Аж от такого, словно превысившего все испитое прежде, вольного глотка у него на миг закружилась голова.

И тут он увидел на площадке перед отделением авто Василия. Сам цыган уже вылезал из-за руля, а с заднего сиденья Лола доставала пацаненка. Который, если так взглянуть, был впрямь ни капли на Демьяна не похож. А если так – все же слегка на него смахивал…

 

Реклама: