На главную
На главную Контакты
Смотреть на вещи без боязни

Воздать автору за его труд в любом

угодном Вам размере можно

через: 41001100428947

или через карту Сбербанка: 639002389032172660

РОСЛЯКОВ
новые публикации общество и власть абхазская зона лица
АЛЕКСАНДР
на выборе диком криминал проза смех интервью on-line
криминал

ЧЕРНЫЙ ДОКТОР

Детский ад

Госпожа сочинительница

Бомжеубийца

Еврейские штучки

Нож в сердце

ГОСПОЖА СОЧИНИТЕЛЬНИЦА

 

Дело, над которым бились две московские прокуратуры, Западная окружная и Никулинская межрайонная, плюс отдел милиции МГУ – выглядело сначала самым темным: то ли убийство было, то ли нет. То ли милицейские злодеи-оборотни сперли деньги, то ли и оборотней этих не было. Сосватал же мне его один коллега, к которому в редакцию явилась тетя – интеллигентная, писательница, только, как ему показалось, слегка с приветом. У нее убили дочь, она уже год с этим толкается повсюду, отовсюду – отворот.

Я встретился с несчастной матерью, назову ее Лидией Степановной – грузная, но энергичная, с очень активным речевым напором дама, хорошо одетая. Она сразу извлекла кипу бумаг: копии жалоб, заявлений, какие-то таблицы, схемы с массой специальных терминов. Речь ее при этом лилась довольно стройно – но прессовала тебя с такой самозабвенной безапелляционностью, что и рождала подозрение в ее легком привете. Хотя это могло быть и реакцией вполне нормальной психики на злое горе: человек, не в силах одолеть его, стихийно переводит внутренние стрелки на какой-то безумно поглощающий противовес.

Вот суть ее беды. Они с дочерью приехали в Москву из какого-то южного города – какого именно, она не захотела почему-то называть. Лишь в своей наступательной манере сходу отмела вопрос: «Это неважно». Приехали, чтобы лечить от наркомании ее сына; как-то здесь закрепились, потом дочь Юля, химик по образованию, устроилась на фирме «Кока-Кола» в химлабораторию. Получала 700 долларов в месяц, снимала полублок-пенальчик на 11-м этаже общежития в высотке МГУ и копила на свою квартиру.

Но в сентябре 1998 года в 8 утра Юлю нашли мертвой под окном ее пенала, из которого она как-то вылетела. Прокуратура вынесла постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, узрев в случившемся самоубийство. Но никаких причин к нему у Юли не было; напротив, все указывало на убийство с целью ограбления. Юля имела счет в банке, который как раз хотела закрыть из-за тогдашнего дефолта; была при ней и еще крупная наличность. Но ни денег, ни банковских бумаг в ее жилье не обнаружили. И круговой отказ всех заниматься этим делом убеждал Лидию Степановну, что в нем был замешан уже бывший сотрудник отдела МГУ – она мне даже его назвала.

Выслушав ее, я с ней договорился так. Что еще посмотрю ее бумаги, схожу в прокуратуру, и если в самом деле угляжу мундирный грех, попробую об этом написать. На что она заметила, что бесполезно и ходить: глухих не дозовешься! А университетская милиция – вообще мафия, к которой лучше не соваться: можно ног не унести. Ну а поскольку честные журналисты получают сейчас гроши, она не пожалеет вознаградить меня за труд – лишь бы добиться правды о смерти ее дочери, еще и выставленной в протоколах в безобразном свете. Я сказал, что о награде пока рано говорить, а по концу трудов она будет вольна назначить мне любую благодарность.

Еще она подарила мне свою книжку «Исповедь матери» – документальная история, как она вырывала своего сына из смертельных нарколап. Дома я ее открыл с беглым сначала любопытством – да так всю до конца, не отрываясь, и прочел.

Объемная, 400 с лишним страниц, книжка на самом деле была очень слабой. Масса повторов, нестыковок, непереваренная околонаучная фразеология – хотя того же, верного себе профанского напора не отнять. Но есть в писаниях таких профанов одно невольное достоинство, которое меня и увлекло: как ни стараются они насочинять всего, некая жизненная правда все равно невольно выпирает из их строк. И здесь сквозь все исповедальные турусы била подлинная драма жизни, которую неистовая авторша старалась не извлечь на свет, а опровергнуть, утопить – и, может, прежде всего для самой себя.

«Наша семья была типичной для своего времени. Муж, жена и двое детей – обычная среднестатистическая семья из четырех человек», – так начиналось ее изобилующее подобной тавтологией повествование. И дальше в духе задушевно-назидательной беседы излагалась вся история, как сын, пай-мальчик в детстве, угодив в поганую компанию, начал покуривать наркотик – а там им и покалываться. Причем в одном месте говорилось, что впервые он причастился к конопле на службе в армии, а в другом – что еще в школе, под крылом невесть куда тогда смотревшей матери, зачастил в видеосалон, где понюхивали клей и забивали косячок.

Но исповедница копала еще глубже: а были ли в самой семье причины, сделавшие из примерного сперва ребенка легкую добычу для порока? И отвечала с горечью: да, были. И хоть не уставала повторять, что равно виноваты и она, и муж, который ее бросил, когда Юле было 11, а Игорьку 7 лет, – отпетым негодяем выступал в ее исповеди только муж. А вся ее вина – что вовремя его не раскусила и по глупости и доброте своей души терпела слишком долго.

«Муж для меня был первым мужчиной и единственным даже спустя много лет после развода. Я у него была тоже первой, но не единственной… Женился он не для того, чтобы создать семью и воспитывать детей, а чтобы ему было легче жить. Если он не находился на работе, то или читал, лежа на диване, или спал, а в худшем случае пил. Я возмущалась, ругалась, плакала, но ничего не менялось…

Помню, как меня учила уму-разуму его бабушка: «Ты пораньше встань, все приготовь, а только потом буди мужа». Я спрашивала: «Почему? Ведь мне тоже на работу». – «Ничего с тобой не сделается, а чоловик нехай отдохнэ»».

Это лишь капля из того моря попреков, что с каким-то даже упоением изливала авторша на голову, похоже, самого ненавистного ей на свете человека – зачем только тогда и выходила за него? А смысл всех этих, на полста страниц, накатов на такого «мужа для битья» сводился к тому, что в результате гнусного отца сын и скатился в наркоомут. Откуда мать не один год старалась героически его извлечь – увы, безрезультатно.

Правда, в описании этих сизифовых трудов пару раз мелькал один странный лучик надежды: «Мне раскрыл глаза гость-иностранец. И если бы не он, не знаю, жил бы мой сын сейчас. Но об этом потом». Но потом – только еще менее внятный эпизод: «На следующий день к нам пришел гость из далекой Америки. После знакомства с Игорем Ник (так звали моего знакомого) спросил: «А что, твой сын принимает наркотики?»» Еще короткий, ровно ничего не значащий разговор с Ником – и он из книги исчезает навсегда.

Однако через пропасть материнских мук исцеление к сыну все же приходит – но в еще более загадочном ключе, по типу доставлявшего благой финал античным драмам «бога из машины». Вдруг ни с того ни с сего в рассказе возникает фраза: «С самого начала я знала, что в Москве есть центр реабилитации, который помогает наркоманам без лекарств. Программа там стоит более пяти тысяч долларов».

Ни адреса, ни точного названия этого центра в книге не было – хотя с ним была связана самая главная и впечатляющая нить в сюжете. Мать, восходящая в итоге до самоотверженности горьковской матери из одноименного романа, для постановки сына «на программу» продает свою квартиру, за которой отстояла в очереди 11 лет:

«Мы часто потом с дочерью удивлялись, как могли справиться с такими серьезными проблемами. В один день с утра оформили продажу нашей квартиры и получили деньги в одном городе, а после обеда купили ту, гораздо худшую, в другом городе. В одном месте доллары, в другом – рубли. Было много моментов, когда мы могли «влипнуть», но нам все удалось».

И как в награду за великий материнский подвиг происходит чудо: «программа», хоть и не в один заход, вытаскивает сына с того наркотического света. И тут самая большая странность: как только это прозвучало, воскрешенный сын, подобно таинственному Нику, тоже исчезает из сюжета. Где он дальше, что с ним? – остается неизвестным. Хотя куда выигрышней было бы не прятать этот самый козырной конец – живое подтверждение попутно излагаемой «методики», а наоборот всячески засветить его на горе маловерам. А заодно и всем страждущим, болезным, к которым обращена эта книга спасения, дать адрес чудодейственного Центра.

Но здесь сама исповедь и кончается, за ней идет вторая, уже общепросветительская часть. Избавив сына от величайшей чумы времени, мать ощутила в себе неуемное призвание к спасению всех прочих – и больных, и еще не болевших даже, начиная с младшеклассников. И пустилась проповедовать по школам и ВУЗам вместе с какой-то вдруг возникшей около нее организацией «Родители против наркотиков»:

«Когда я предлагала провести лекции, то слышала: «Вы нарколог?» – «Нет. Я мать наркомана и профессиональный лектор…» Почти три года мы «бьем в колокол», но слышат и откликаются в основном дети – у большинства взрослых уши и глаза закрыты».

Однако натиск и энергия подвижницы позволили ее команде охватить с боями 60 школ в Москве и в «еще одном областном центре». И вторую половину книги занимает изложение этих самопальных «лекций», подробный отчет о проделанной работе и авторский наркословарь: «Баян – шприц, заполненный наркотиком. Пятка – часть сигареты с нарковеществом», – и так далее.

Но сквозь весь этот внешний, казовый слой книги неумолимо пропирало то, что так хотела затоптать, как обжигающие пятки угли, ярая писательница.

Вся книга была пронзена какой-то ее личной, и не с сыном вовсе связанной, трагедией. Муж – враг, чужак: «Все пятнадцать лет брака были для меня, да и мужа тоже, сплошным мучением. Я пыталась переделать его, а он оказывал этому сопротивление. Мы могли не общаться друг с другом по несколько недель. Мужа это устраивало, я и так «тянула» на себе всю семью, а в периоды «молчанок» его совесть полностью «отдыхала»».

Мужняя родня – еще чужей, да и своя – не лучше: «Я была седьмым ребенком в семье, родители о нас, детях, не заботились. Мне не досталось материнского тепла не потому, что было тяжелое время, а потому что этого тепла не было у матери». Все остальные окружающие, строй их жизни – и вчера, и нынче – полный мрак:

«Алкоголь приносил громадные доходы государству. И в гонке за ними спаивалась вся страна. Происходящее тогда было полным безумием… Сейчас положение еще хуже. Кто-то заваливает страну алкоголем, наркотиками, грязными фильмами, связывает по рукам и ногам правоохранительные органы…»

И лишь сама героиня этой исповеди-жития предстает вся в белом – и вместе с тем в каком-то осязаемом, сквозь ее неутомимо поучающую фразу, одиночестве. Хотя местами она и бралась постегать слегка себя, «чтобы не сложилось впечатление, что я других «черню», а себя выгораживаю»:

«Спустя четверть века я поняла, что сделала грех, выйдя замуж за него… Когда я это поняла, то перестала говорить, что никогда не делала людям зла. Да, умышленно – никогда. Никогда не желала другому плохого, как бы он меня ни обидел. А неумышленно зло делала…»

И в этом самокритическом порыве авторша уже почти докапывается до истинного корня ее бед, переходя от своих веерных упреков всему свету к самому жгучему вопросу:

«Я никак не могла понять, почему сын так ко мне придирается? Почему он так необъективен ко мне? Почему видит только мои ошибки и «раздувает» их до невозможных размеров? Одни вопросы, боль и страдания. А ответов не было…»

Но их и не могло настать, поскольку исповедница, словно обжегшись в этом месте о страшное для нее прозрение, тотчас отскакивает за свою броню непогрешимой праведницы – не вкусившей личной жизни даже по разводу с окаянным мужем. И все ее шитое белыми нитками самоуничижение, что по народной мудрости еще паче гордыни, венчается лишь еще большим самовозвышением:

«Конечно, я совсем не «белая и пушистая», многие вещи делала неправильно, но хорошего во мне всегда было больше, чем плохого. И когда я оглядываюсь назад, то порой сама удивляюсь. Неужели я это смогла? А ведь здорово получилось! И такое испытываю удовольствие от сделанного и от самой себя! Все-таки я справилась! Я молодец! И иду дальше, поставив планку выше!»

Но идет она, как танк, словно не замечая этого, прямо по головам и душам своих ближних. Ее характер – дико властный и активный, эдакая Жанна д’Арк, Васса Железнова нашего времени. Но вот найти какое-то достойное ее задатков поле деятельности ей и не удалось. И потому ее безумный внутренний реактор, смогший бы при хорошем применении обогреть и осветить своей энергией небольшой город, только перегревается зазря, испепеляя все вокруг.

Муж, как легко понять, просто сбежал от ее несносно деспотического нрава. Дочь, самое пустое место в книге, хоть авторша все время и называет ее своей «помощницей» – кажется, пропала полностью в ее большой тени. А сын, с которым она больше всего и носится, как с писанной торбой, скорей всего не по причине некудышного отца, а от ее жестокого засилия и убежал в астрал.

Когда он вдруг так неожиданно исчез из книги, у меня еще мелькнула мысль: а был ли вовсе мальчик? Но потом я понял это его шитое теми же неопытными нитками исчезновение. Да никуда он, ясно, не слезал с его иглы! Куда ему слезать? Из текста видно, что у него ни профессии, ни своей семьи, никого вообще кроме обложившей своей танковой заботой матери – от которой он и отбивался своей призрачной иглой! Но мать, заряженная ее испепеляющей, в урановом эквиваленте, правотой, кончено ж, не пошла на поводу какого-то не вписавшегося в ее схему факта ненавидимой ей жизни. И, просто отметя с пути этот негодный факт пинком, пошла нести свою неистовую схему дальше.

Но под этим вторым дном я обнаружил, правда, уже позже, еще и третье – какая игла, еще почище наркотической, сидела в этой самодеятельной с виду книжке. Хотя неясная догадка посетила меня уже при ее чтении – но что это и как сплелось с гибелью несчастной Юлии, я расскажу потом.

 

Пока же тот факт, что в этой книжице я вычитал совсем не то, в чем она тщилась убедить, ничуть не умалил в моих глазах, а даже усугубил страшное горе матери. Можно было вообразить, каково ей переживать ужасный в любом случае уход из жизни своего ребенка. И каково, с ее характером, встречать во всей зашедшей следом волоките круговой отпор.

В бумагах, что передала мне Лидия Степановна, я сразу узнал ее не ведавший ни тени внутренних сомнений почерк. Она, как было видно, не сидела все то заволокиченное время сложа руки, а успела провести свое дотошное расследование. И лучше всего здесь процитировать и этот ее скорбный труд.

«6 сентября 1998 года погибла моя дочь Юля. По версии следствия это было самоубийство. Основной аргумент – дверь комнаты, когда туда пришли сотрудники милиции, была заперта изнутри на ключ. И чтобы ее открыть, пришлось ломать дверь.

Прошу проверить альтернативную версию – об убийстве, так как есть обстоятельства, указывающие на возможность этого.

1. Остается невыясненным самое важное – что именно толкнуло Юлю на смертельный шаг. В ее жизни были гораздо более трудные годы – безработица, работа не по специальности. В последнее время дела у нее пошли значительно лучше: Юля работала в компании «Кока-Кола», копила деньги на квартиру. Но потеря части этих средств из-за кризиса вряд ли могла спровоцировать подобный шаг, учитывая, что работа у нее оставалась… Версию о несчастной, неразделенной любви рассматривать не стоит. Юля обладала устойчивой психикой и высоким интеллектом, была внешне привлекательна, умела относиться ко многому с юмором…

2. Юля не оставила никакой записки, объясняющей мотивы поступка.

3. На момент гибели Юля могла иметь при себе большую сумму в долларах и рублях, снятую со счета в банке. Однако при ней нашли только 30 рублей.

4. Как раз перед гибелью Юля ездила в отпуск к подруге в Германию и брала с собой 6 тысяч долларов, которые привезла обратно (это следует из таможенной декларации, найденной в ее паспорте). Однако и этих денег при ней не нашли.

5. Юля будто бы выпила бутылку водки и выбросилась полностью обнаженной. Этот поступок не соответствует ее менталитету. В свободное время она посещала библиотеки, читала книги на английском языке, сама писала, была талантливым человеком. Водку она никогда не пила, в компании могла выпить немного хорошего вина. Она всегда знала, чего хочет, и добивалась своего, у нее было развитое чувство вкуса, и ТАК покончить с жизнью она не могла.

6. Осмотр комнаты Юли (правая комната в блоке) показал, что там опрокинуты стулья, вещи разбросаны. «Пьяное буйство», если бы оно было, должны были услышать соседи, если учесть, что все происходило в 6 утра, когда слышны все звуки. Но соседи ничего не слышали.

7. Судебно-химическая экспертиза установила, что содержание спирта в крови Юли составляло 5,6 промилле. Однако уже при 3 промилле развивается алкогольная кома, а смертельной дозой является 5-6 промилле. К тому же в крови был обнаружен продукт метаболизма седуксена. Этот препарат еще УСИЛИВАЕТ действие алкоголя. То есть Юля в момент выпадения из окна находилась либо в состоянии глубокой комы, либо уже была мертва.

8. Из материалов дела видно, что оперуполномоченный К. не делает различия между понятиями «блок» и «комната». Например на стр. 9 дела написано: «Произведен осмотр двери комнаты 1118…» На самом деле речь идет о двери блока, в котором ДВЕ комнаты с общим туалетом и душем. В левой комнате никто долгое время не жил, она была опечатана и в деле вообще не упоминается. Следовательно осмотр ее НЕ проводился. Но именно наличием этой второй комнаты и можно объяснить, как появился ключ с обратной стороны в двери блока…

На основании вышеизложенного можно предположить такую версию произошедшего. Юля возвращается домой, ее дом – блок из двух комнат. Одна, левая – «запечатанная». Юля входит в блок и закрывает изнутри дверь, затем проходит в свою комнату. В этот момент выходят люди из левой, нежилой комнаты. Например, когда Юля принимала душ…

После того, как преступники нашли деньги или заставили Юлю оформить какие-то финансовые документы, они насильно влили в нее водку и затем вытолкнули ее в окно. Возможно, до введения водки или в момент этого произошла борьба, от которой и возник «разгром» в комнате. Или преступники просто создали видимость «пьяного разгула». После этого все, кроме одного, уходят. Последний закрывает дверь в блок изнутри и прячется в левую «пустую» комнату, при этом бумажка с печатью сохраняется (только половина ее, как оказалось впоследствии, была приклеена).

Затем в присутствии понятых ломают дверь, понятым показывают ключ в замке. Они осматривают правую комнату и уходят. На 15 минут в блоке остается только один из официальных лиц. В этот-то момент преступник и выходит из «пустой» комнаты и удаляется. По крайней мере он должен был знать, что осмотр левой комнаты при понятых не будет сделан…»

Свои соображения Лидия Степановна подкрепляла массой ссылок на специальную литературу, разъяснений, приложений – среди чего были интересны еще три момента. Во-первых, разбор действий опергруппы по выездам на криминальные трупы под руководством дежурного следователя прокуратуры. Эта группа, работающая по горячим следам и кладущая основу дальнейшим расследованиям, сработала из рук вон плохо. Не взяты отпечатки пальцев, не описано путем место события. Вопрос: по органической сегодня для наших органов халатности – или почему-либо еще?

Второе – поведение лучшей московской Юлиной подруги, некой М. «Интересно, что имея двухнедельного младенца, она по несколько часов проводила в ОВД МГУ 7, 8 и 9 сентября. Она постоянно говорила о самоубийстве, как об установленном факте, об этом же говорила на похоронах. М. заявила, что ей просто необходимо срочно забрать из комнаты дочери письма, посланные ей в свое время Юле. При этом М. могла лучше других знать о ее финансовых делах…»

И третье: по бумагам кочевало упоминание о каком-то «пресловутом имитаторе», проще говоря, искусственном мужском члене, найденном в Юлиной комнате. Его, как полагала мать, подбросили нарочно, чтобы кинуть тень сексуального порока на покойную. И отпечатки с него тоже не были изъяты.

Да, в криминальной практике бывает, что подбрасывают в виде улик оружие, деньги, наркотики, но имитатор – что-то уж больно необычное. Хороший следователь сейчас же ухватился б за такую ценную находку: ее происхождение и принадлежность могли на многое пролить свет, избавив затем множество людей от множества хлопот. Но почему-то предпочли именно эти хлопоты.

И самое, пожалуй, главное, хотя и тривиальное сегодня, что убедило меня в обоснованности претензий Лидии Степановны. Это куча махровейших отписок от имитаторов в мундирах разных ведомств и чинов. У матери погибла дочь – а ей не только что никто не хочет вразумительно ответить на естественный вопрос, но в одной бумажке даже грозили привлечь за клевету, если не кончит жаловаться.

И я отправился в прокуратуру Западного округа – самую высокую инстанцию из тех, что занимались этим темным делом. Откуда вся интрига взяла новое развитие, приведшее затем к самым неожиданным результатам.

 

Наша прокуратура на тот момент напоминала только что изнасилованную барышню, которая сидит, поджав коленки, и дрожит от одного вида незнакомого мужчины. Когда я пришел в окружную прокуратуру, там только кончился обед. Дверь в приемную прокурора была открыта, я вошел, посреди комнаты стоял сам прокурор, охваченный какой-то хмурой думой, больше никого. Я поздоровался, показал свое журналистское удостоверение – отчего он лишь сильней нахмурился:

– Ну и что надо?

– Да вот, хотел бы получить комментарий по одному делу…

– Комментариев не даем.

– А по закону о печати?

– Направляйте запрос через пресс-службу города, в течение двух месяцев получите ответ.

– То есть, по-русски говоря, шел бы я на …!

– Это вы сказали.

На самом деле, врать не буду, я сразу был готов нарваться на такой отлуп со стороны глухих отписчиков. И тогда уже без лишней канители, исходя из более чем достаточной фактуры Лидии Степановны, свой гнев на этих имитаторов излить, обещанную мзду от явно небедной дамы получить. И потому итог как раз в таком ключе произошедшей встречи с прокурором привел меня не в самое большое огорчение:

– Ну что ж, и на том спасибо!

– Да всегда пожалуйста!

Я подал прокурору руку на прощанье, и он, видно, довольный тоже, что так легко отделался от неуместной в пору высших потрясений прессы, уже куда доброжелательней пожал ее. Но тут в приемную вошел какой-то молодой довольно и зеленый с виду подчиненный – поскольку опытное старичье из наших органов сегодня так или иначе оказалось изжито. Он доложился: я на месте, – попутно поприветствовал кивком меня, сошедшегося в радужном рукопожатии с его начальником, и вышел.

Я – следом за ним. И вижу, что он скрылся за ближайшей дверью с надписью «Помощник прокурора». Тогда, терять все равно нечего, я сделал слегка озорной ход, который и привел меня ко всем дальнейшим неожиданностям.

Я вошел вслед за помощником, представился – и говорю:

– Меня ваш прокурор послал, а интерес имею к делу о самоубийстве в МГУ…

– Да, да, конечно, – поспешил расшаркаться небдительный помощник, принявший за чистую монету наши ручканья с пославшим меня впрямь куда подальше прокурором. Снял трубку телефона: «Зоя Степановна, сейчас к вам подойдет корреспондент, вы ему расскажите о таком-то деле, а потом отведите к Олегу Викторовичу».

Зоя Степановна была одним из следователей, занимавшихся этим отказняком, а Олег Викторович – зампрокурора по следствию.

Со следовательшей, получившей указание от прокурорского помощника, мы прообщались очень доверительно часа полтора кряду. Следователем она – я, конечно, извиняюсь очень – была милостью отнюдь не Божьей, а катастрофического нынче кадрового голода, прямо как на заре Советской власти, когда строилась на голом месте ВЧК. И на каждый мой вопрос, который я задавал через изложение уже известных мне вещей, с такой сочувственной по-женски ноткой отвечала: «Да, да, действительно вопросы есть!»

Поимел же я от нее только такую не весьма существенную и остужавшую вдобавок мой гражданский пафос информацию. Да, тот дежурный следователь из трупной группы сработал хуже некуда, и вся бодяга, честно говоря, с того и завелась. Но только зря несчастная мать видит здесь какой-то сговор. Человек уже наказан за небрежность, но коль уж говорить по полной совести, то и его можно понять.

Это дежурство – суточное, а отток сейчас по кадрам страшный, работают все с перегрузкой. И вообразите: он приезжает к десяти утра на Бог знает какой уже труп за смену. Заступил он на нее вчера в 12 дня, сутки не спал, все остальные с ним: кинолог, судмедэксперт, – без сна тоже. Местные оперативники заверяют, что здесь самоубийство, и он, чтобы не мучить зря себя и остальных, проделывает все кое-как и наспех. К тому же, – уже окончательно доверилась мне собеседница, – вы знаете, как всю прокуратуру сейчас опустили этим судилищем над Генеральным прокурором. У людей «на земле» тоже руки опускаются, стыдно преступникам в глаза смотреть. Сегодня ты работаешь, а завтра, может, вообще разгонят всех: слухи же ходят – отнять у прокуратуры следствие. Поэтому и получилось это дело как у семи нянек. Оно сложное, малоперспективное, возиться с ним никто не хочет, и все спихивают его друг на дружку и отписки составляют…

В итоге, не узнав почти ничего нового, я только в впал в какое-то, неверное скорей всего, сочувствие к нашей опущенной прокуратуре – которая с того и утеряла всякий нюх в томимых ей делах. Во всяком случае Зоя Степановна никак не отвечала той характеристике, что Лидия Степановна вменила всем, причастным к ее делу: бездушные нечеловеки-глухари. И под конец беседы я на волне возникшей откровенности спросил в лоб собеседницу: а ваше мнение – было убийство все-таки или самоубийство? Она ответила: «Мое лично – убийство. Но доказать его нельзя».

Зато затем мне больше повезло с зампрокурором: как раз один из тех последних могикан-мозговиков, что и в плохое время сохранили личную пытливость, умение брать факт на анализ и влезать в его психологический подтекст. Хотя его не доведенные до истины раскопки в этом деле и этот расщепляющий анализ вконец смешали мои мысли, разбодяжив каверзным сомнением и то, что мне казалось очевидным.

Мы с ним как бы вошли в игру: я ему аргумент за версию убийства, он в ответ – контраргумент. По науке человек с наличием в крови пяти промиллей алкоголя двигаться не может; значит, Юля не могла сама залезть на подоконник; значит, ей помогли! Но, отвечал толковый зам, человек тем интересен, что способен выходить за рамки всех теорий: «У меня лично было дело, когда мужик с шестью промиллями в крови исхитрился натворить сразу на насколько статей, медики потом только руками разводили».

«Но почему тогда следователь не вошел во вторую комнату?» – «А вы уверены, что он в нее не входил? Он мог только не отметить это в протоколе, где не отметил еще многое, за что и был наказан. Вся картина убедила его сразу же в самоубийстве: предутренний час, время самой слабости, баба жила одна, ей уже под 30, все подружки замужем, она никому не нужна, наизвращалась с членом – и из последних сил закрыла это безобразие. Он и не стал писать то, что ему казалось лишним».

«Но страшно одиноки в жизни многие – и из-за этого в окна не прыгают. Ниоткуда не видно, что у нее был какой-то капитальный, на самоистребление, душевный слом». – «А седуксенчик-то пила. И люди при опросе говорили: странная, замкнутая, не смеялась даже в комических ситуациях. Хотя в тайны ее психики мы уже в любом случае не проникнем никогда».

«А деньги? В комнате нашли всего 30 рублей, тогда как там должно было лежать гораздо больше!» – «А вот с этим как раз интересно разобраться. Но это уже не наша подследственность, дело о краже возбуждено, его ведет отдел милиции МГУ. Хотя трудно искать в черной комнате черную кошку: никто не видел этих денег, не может сказать, сколько их было – в долларах, рублях, кредитных карточках?»

И тут умелый спорщик совсем убрал меня на такой довод: если по этой краже что-то высветится, можно будет возбудить и дело об убийстве. Пока же просто не от чего в нем плясать – да, по нынешней ситуации, особо и некому.

Но в другом он уже не смог меня поколебать: в уверенности, что официально названный мотив самоубийства – пропажа денег в банке от дефолта – чистая туфта. Все пострадавшие у нас от этой банковской рулетки – вовсе не такие уж доверчивые лохи, как стремились со всех сил казаться. Вложил в банк капитал под сверхпроцент – ясно же, что тут какая-то игра: сегодня ты на ней нажился, завтра потерял. И при потере дружно запищали все – но как-то страшно бушевать не стали. Поскольку втайне, ясно, были к этому готовы, как к выпадению «зиро» в той же рулетке. Никто из-за этого из жизни не уходит – и даже, извергая град проклятий, не покидает этого крутящегося на игле азарта казино. А Юля вообще была в гораздо лучшем, чем у многих, положении. На ней не повис самый злой спутник кризисов – неоплатный долг. Работа с долларовой ставкой сохранилась, доллар подпрыгнул, как мужество у облученного под Припятью хохла – и вся потеря для нее была, если была, только большим пусть огорчением, но никак не крахом жизни.

С этим резоном и зампрокурора вынужден был согласиться. И напоследок он, главный следователь округа, дал мне, по сути частному лицу, такой милый совет: «Раз уж вы так хотите раскрыть это дело, найдите того милиционера, который первым вошел в комнату погибшей, он уже в милиции не служит. Сходите в Никулинскую прокуратуру, в отдел МГУ, это их земля, тоже подскажут что-то». И даже по душевной доброте пообещал предварить мой визит туда своим звонком.

Но когда я уже под конец рабочего дня вышел от него – прямо лоб в лоб столкнулся с самим пославшим меня на хрен прокурором. Лицо у него так и вытянулось: он явно понял, что все предыдущее время я под его носом, вопреки его официальному посланию, скачивал с его конторы информацию. Он ничего не произнес, но я, уже вторично с ним простившись, теперь мог ждать, что из подвластной округу Никулинской прокуратуры и из отдела МГУ меня прямо с порога и попрут.

 

Вечером того же дня я позвонил Лидии Степановне и дал ей весь отчет о своих действиях, сводившийся по главным пунктам к следующему. Да, во всем деле точно много темных и необъяснимых пока пятен, – это раз. Уже в самой прокуратуре мнения распались надвое: то ли убийство, то ли самоубийство, – два. Плутают там в потемках добросовестно или иначе как-то, я так и не понял, – это три. Зато, в четвертых, убедился, что признанный мотив самоубийства – фикция. И в пятых, как подсказывает мне чутье, многое прояснится, если удастся вникнуть в ход следствия отдела МГУ по краже. Только, признался я, боюсь, что после моей последней встречи с окружным прокурором все дальнейшие пути мне отсекут.

Лидия Степановна, при всей своей манере опережать на три ее могучих корпуса собеседника, выслушала меня не перебивая, после чего ударилась в свои соображения. Работу «мы с вами», как она выразилась, уже проделали огромную: добились от тех глухарей признания их неправоты. Конечно, она б не пожалела ничего, чтобы найти самих убийц. Но сознает, что в этом деле, явно смычном с милицейской мафией, нам это не под силу. Уже много будет – пробить моей статьей в публичный колокол: отменят отказное постановление, и тогда уже сама прокуратура будет вынуждена выдать тех, кто ей наверняка давно известны.

А потому я вообще б мог никуда дальше не ходить, не рисковать собой, хватит и одной несчастной жертвы. Вопиющих фактов, взять хоть, как обошелся со мной окружной прокурор, и так уже с лихвой. А явленные мной смелость и порядочность, не преминула повторить она, в любом случае будут щедро вознаграждены, благо сегодня у нее такие средства есть.

И у меня, признаться, промелькнул соблазн не подставляться больше под возможное под зад колено, а, не отходя от кассы, сразу сесть, все написать и получить обещанный гонорар. Но любознательный инстинкт взял верх, и на другой день я все же отправился в Никулинскую межрайонную прокуратуру.

 

По первой тамошней реакции на мой приход я понял, что окружной прокурор сохранил молчание: встретили меня как нельзя лучше. Правда, к самой фактуре дела не добавили ничуть – но я и хотел там вызнать больше о другом. А именно: каков моральный и криминальный облик университетской ментовской? Много ли за последние годы прокуратурой было заведено по ней надзорных дел? И можно ли там, в самом эпицентре интернациональной молодежной вольницы и наркодискотек, подозревать мафию?

Никулинский зампрокурора, с виду вполне искренний абхаз в летах, не щеголявший дорогим парфюмом и перстнями, дал голову на отсечение, что никой мафии в отделе МГУ нет. Да, раньше были, сказал он, к нему претензии, но затем отдел переформировали, сейчас начальник – самый верный человек, зам по следствию – кремень. «И против себя, – как выразился собеседник, – ни за какие деньги не пойдет». А в чем там бедствие – в том же, что и везде: толковый люд с нищих зарплат бежит, а набегают желторотые. Кто за пропиской, кто откосить от армии, кто набить руку – и затем уйти в частную охрану.

«Да вы, – привлек он такой козырь, – сходите туда сами, поглядите: вы же журналист, должны распознавать людей». И при мне снял трубку, набрал университетского начальника: «К вам подойдет корреспондент, примите его и проинформируйте, распоряжение прокурора округа». Такую неожиданную протекцию я вдруг извлек из давешнего прокурорского пинка.

По дороге в МГУ я попытался снова разобраться в своих прикидках по загадочному событию в том смертоносном пенальчике 11-го этажа. Да, официальная версия самоубийства – ерунда. Но из импотенции или даже порочности родных органов еще автоматически не следует, что истина – в убийстве. По крайней мере ясно то, что если и самоубийство – то мотив его пока не вскрыт. А если убийство – то с мотивом как раз все в порядке, зато остальное – темный лес. И некий свет, как мне все больше виделось, должен изойти от МГУшных милиционеров, стоявших ближе всех, хотя бы территориально, ко всей тайне.

Отдел сидел в подвале центральной высотки МГУ, овеянной легендой, что в ее стены страшной толщины при возведении было замуровано сколько-то зэков-строителей. По другой же версии сами зэки туда замуровали сколько-то прорабов с конвоирами. Возможно, эта нехорошая закладка и сыграла роль некой мины для последующего. В этом монументальном памятнике эпохи раннего КГБ на единицу площади приходилось больше всего самоубийств и спущенных в мусоропровод новорожденных.

Вошел я в подземную обитель все же с легкой настороженностью. Хоть никулинский зампрокурора и ручался головой за ее обитателей, но нынче, как известно, врут напропалую все – и глазом не ведут! И те обитатели внешний вид имели самый смурной, объятий мне не распростерли – но все же направили к тому, кто вел дело о краже. Сперва он долго запирался – зато потом открыл мне интересного и интригующего больше чем все, с кем я общался до него:

– Да хрен с вами, скажу, на вашу совесть: если назовете мое имя, все шишки слетят на меня. История поганая, эта баба задолбала всех, одному уже из-за нее навесили взыскание. Но я, если честно, держусь только за пенсию – и видел в гробу весь этот наш мартышкин труд!

И вот какие он мне выдал дальше перлы. Прокуратура это дело о краже повесила на их отдел, чтобы здесь его и потопить, и все это прекрасно понимают. Чтобы искать деньги, сначала надо хоть узнать, был ли счет в банке, есть ли он там сейчас и прочее. Банк на контакт не идет: может, кто-то уже эти деньги снял; может, еще что, – даже догадки строить трудно. По закону они обязаны дать информацию. «Но, – сказал опер, – у меня сотрудники – мальчишки, вынесут такому портянку с цифрами, ткнут в нос, что он там разберет? Даже в прокуратуре единицы, кто может работать с банками – так для чего было такое дело скидывать сюда? А мне за него каждый месяц втык! И потом если сама мать, она же потерпевшая по делу, больше всех не хочет, чтобы раскрыли эту кражу, что я могу сделать?»

«То есть как? – мне показалось, я ослышался. – Она-то больше всех и хочет!..» – «Если б хотела, то пришла бы, рассказала, что за деньги, назвала счета…» – «А вы ее приглашали?» – «Да много раз! И по телефону, и повестками. Не могу же я ее приводом доставлять – и не хочу, какой смысл, если взялась молчать».

Тут я вконец опешил: зачем же тогда бить в колокола и дозываться до глухих, если сама звонарша, получается, и обрывает единственную ниточку, которая могла бы привести к разгадке смерти ее дочки? Я попытался как-то объяснить – даже скорей себе, чем сыщику – необъяснимое: «Может, у нее с горя что-то сдвинулось в уме: она тут видит мафию, которая убила ее дочь; по правде говоря, она и меня вами стращала…»

«И что, я должен ей доказывать, что не верблюд? Хорошо, я готов встретиться с ней в любом месте, в вашем присутствии – но, думаю, она и на это не пойдет». – «Почему?» – «Не так она проста, как кажется. И вся эта история, говорю же, мутная, не зря от нее две прокуратуры отбиваются руками и ногами». – «А ваше ощущение: все же убийство было или самоубийство?» – «Я вам от души скажу: не знаю. Мне в ощущения вдаваться должность не велит. Я на месте преступления с самого начала не был – а был бы, думаю, ответил бы на ваш вопрос. Но одна улика точно там была». – «Какая?» – «Ну, раз вам в прокуратуре не назвали, и я смолчу, и так уж много наболтал. Зачем мне за всех тех, кто только прячутся за спинами друг дружки, иметь головную боль?»

Внутренне чувство уже вовсю вещало мне, что я где-то совсем близко от цели: еще какая-то деталь, усилие ума – и весь набор вконец отбившихся от понимания частей даст целое, разгадку всего ребуса. И я, как за ближайший хвостик, ухватился за подкинутую мне сыщиком идею: «А давайте я прямо сейчас ей позвоню и под свою гарантию попробую договориться». – «А пробуйте», – и он с готовностью пододвинул мне телефон.

Я набрал номер Лидии Степановны, все же надеясь, что на предлагаемых условиях и на приманку крайне важных новых сведений она на встречу согласится. Иначе весь возводимый ей с огромным звоном, якобы единой правды ради, вавилон просто разваливается на куски. Но ее ответ потряс меня еще сильней: нет наотрез, никакие новости ей не нужны, она и так все знает, и зачем вообще я в эти катакомбы влез, когда она просила этого не делать. Я ей сказал: но вы понимаете, что этим ставите меня, который тут ради вас трясет народ, в глупое положение? Она ответила: «Ну, вечером поговорим», – и бросила трубку.

Я вынужден был только развести руками перед сыщиком – но он меня утешил: «Да вы не расстраивайтесь. Я двадцать лет на следствии работаю, эти потерпевшие и их обидчики чаще всего, как юморист по телевизору сказал, одна манда. А что вам посоветовали в округе, как вы сказали, пощупать участкового, считаю тоже, очень кстати будет. Если на самом деле вас не эта тетка наняла, а истина интересует».

Он тут же созвонился с кем-то, кто знал, где сейчас экс-участковый – и выписал мне на бумажке телефон. Я позвонил, человека подозвали, я кратко объяснил, чего хочу, он мне ответил: подъезжайте. И продиктовал адрес: частное охранное агентство по Рублевскому шоссе.

Но перед тем, как распрощаться, я все-таки попробовал еще насесть на собеседника: ну намекните хоть, что за улика. «А вы угадайте. Будет правильно, я головой кивну». Я взялся от фонаря: член, водка, еще что-то – но все мимо. С чем и пришлось отбыть в рублевском направлении.

Попутно меня жалил целый рой самых шальных догадок – вплоть до того, что сама мать, выдавшая такой компрометирующий ее фортель, и замочила дочку. В свое время я даже описывал подобный случай: брат убил сестру ради квартиры и, чтобы отвести от себя подозрение, громче всех негодовал, как плохо ищут убийц. Но здесь-то для чего ей раздувать кадило – если никто и так не собирался никого искать? И если она сама и сперла деньги, коли так боится следствия по краже – то для чего опять? Ведь все равно бы эти деньги ей достались!

И вдруг на переходе из метро к троллейбусу меня и осенило, что за улика могла быть в комнате. Азарт разгадки ребуса настолько захватил меня, что я, не в силах медлить, забежал в первый попавшийся магазин, прошел к администраторше: «Вы извините ради Бога, я журналист, вот корочка, позвольте от вас позвонить, всего два слова!» Слегка опешив, тетя показала мне на телефон, я набрал университетского сыщика и произнес действительно два слова: «Это кровь?» Он ответил: «Да». Я поблагодарил изумленную вконец женщину и побежал на остановку.

 

Теперь все для меня уперлось в совершенную уверенность, что бывший участковый, на которого мне указали сразу двое самых сведущих людей из пирамиды, один сверху, другой снизу, – и есть главный конец. Он первым вошел в комнату, убедил следователя, что там самоубийство, в его распоряжении все место было на достаточный отрезок времени; он через две недели, возможно, хапнув часть пропавшего, уволился. Как только его расколоть – если еще не кокнут в этой частной и уж точно мафиозной фирме меня самого?

Но отступать назад уже казалось невозможным, я легко нашел на повороте с Рублевки на Мневники указанный особнячок и вошел в него. Тут все были мордами как на подбор: одна шире другой; обувка 45-го калибра, камуфляж, бронежилеты. Стражник на входе попросил какого-то амбала провести меня наверх, тот довел меня до нужной двери, где сразу и бросил. Я постучал в дверь и вошел. За одним из столов в комнате сидел юнец лет 23-х, с весьма зеленым еще и лишенным всякого звероподобия лицом. Я даже про себя перекрестился: хорошо хоть, что есть такой свидетель моего сюда прихода. Он спросил: «Вы ко мне?» «Нет, – ответил я, – к такому-то». – «Так это я и есть».

Вот те на! Тот, кого я мнил каким-то краеугольным и зловещим камнем во всей пирамиде, с виду был совсем песчинкой. Но она-то мне все и достроила, и впрямь оказавшись ключевой. Зашел я под него своим обычным ходом, с изложения того, что уже знал – и с переходом на то, чего не мог понять. И сразу же получил ответ по главному вопросу: о мотиве самоубийства.

– Да барышня была с приветом, извращенка. Там в ящике стола лежала вот такая пачка писем, я стал читать – и обалдел. Подруга ей пишет из Германии, и письма этой к той, возвращенные назад: «Целую твой сосочек, пупочек, волосочек», – дальше просто противно повторять. А рядом этот член, весь в кошачьей шерсти, две кошки под кроватью, везде их какашки, покрывало все в их моче. Такое ощущение, что комната не убиралась много месяцев, трусы под диваном, шмотки кучей – и при этом дорогие вещи в гардеробе. Там где-то было, что все в драке разбросали – но на всем слой пыли чуть не в палец толщиной!..

– А кровь – была?

– Да, на ноже, на бутылке из-под водки, на стакане, еще и блевотина тоже. Я посмотрел, куда кровь ведет – к окну, следы на косяке. Конечно, надо было это в протоколе указать, но нам настолько ясно было, что самоубийство – какой смысл писать, если дело открывать не будут все равно. А почему я убедился окончательно – следы крови не с внутренней части косяка, как было б, если бы ее тащили, а она упиралась – а с наружной. То есть она нажралась таблеток, выпила водку, проблевалась, поранилась – или когда бутылку открывала, или после – и из последних сил полезла в окно. Руками себе помогла, там по следам все точно совпадало – и ушла в полет…

– А с чего ж мать тогда всю бучу подняла? И деньги где?

– Где деньги, я не знаю. Может, мать сама их с письмами и остальным забрала; может, дочь ей еще раньше отдала, чтобы не держать в общаге. А мать же у нее сектантка – вы не знали? Мне здешняя подруга этой Юли рассказала, тоже лесбиянка, прибегала за своими письмами. Сразу сказала: это мать ее и довела, у них еще брат-наркоман, такая стерва, всех перекалечила. Дочь не могла с ней жить, ушла, но та ее и в общежитии достала, грозила, в секту с собой звала. А теперь ясно, что так носится – хочет всех убедить, что не сама дочку угробила, а якобы ее убили!..

Да, самый первый очевидец места происшествия, он же самый зеленый из коллег, легко все и расставил по своим местам. Неистовая мать-пророчица все с той же целью, что и в своей книге – не открыть, а опровергнуть ненавистную ей правду – всеми силами толкает дело об убийстве и стопорит дело о краже. Поскольку ей нужен именно мотив убийства, уйдет он – и вся ее облыжная попытка снять с себя вину за гибель дочери рассыплется.

А дочь, значит, вернулась от своей былой лесбийской пассии, вышедшей замуж и сбежавшей от нее в Германию, не солоно хлебнув. Я еще думал, для чего ж тогда брала с собой эти 6 тысяч долларов, если все обратно привезла? А, видно, этими деньгами, что скорей всего и составляли все ее скопления, она отчаянно рассчитывала как-то вернуть свою безумную любовь, да ничего не вышло. Вторая пассия, московская, тоже ее кинула, уйдя к мужчине и родив. А из сексопатологии известно, что лесбийская любовь вообще страшно ранима и гораздо чаще, чем нормальная, чревата суицидом. А тут еще невыносимый разлад с матерью, больше в целом свете близких никого, и остается на заре трагического утра один выход – за окно.

 Можно представить и все жуткое крошево на сердце Лидии Степановны, толкнувшее ее на возведение всей ее дикой лжи. Сын от нее откинулся в наркотик, дочь – в лесбийство, перекинув, очевидно, материнскую ненависть к отцу на всех вообще мужчин. И дальше, как в последнюю отместку матери – в самоубийство! Могла ли термоядерная мать признать всю эту данность, вдрызг разбивавшую ее оплот?

Но я могу гордиться: это дело, над которым наша плачущая прокуратура тужилась не один год, родив гору пустых отписок, – я раскрыл, во всяком случае морально, всего за пару дней. И только потому, что не поленился взять просто руки в ноги, обойти всех, кого следовало, и собрать все, лишь с виду противоречивые детали и подробности в один пучок.

 

Но мой последний собеседник подарил мне и еще одно открытие, одолевавшее меня в форме смутного вопроса, еще когда я читал ту антинаркотическую книжку Лидии Степановны. Откуда эта характерная постройка глав с кратким катехизисным повтором содержания за каждой? Эти зачем-то вставленные в ее «лекции» «шкалы тонов», о которых я что-то раньше слышал, да не мог вспомнить, в какой связи? И главное – сама тема книжки: чудесное спасение, а верней, вранье о том спасении от самой нынче чумовой напасти. Эксплуатируя людской страх и беспомощность перед той или иной чумой, вожди сегодняшних тоталитарных сект и раскрывают свой капкан для простаков, падких на легкий выход из нелегких бед и на халяву несусветных обещаний.

Придя домой, я снова взял эту «Исповедь» – и понял все, когда нашел в конце ее список библиографии: «Хаббард Л. Р. Шкала эмоциональных тонов. Хаббард Л. Р. Дианетика», – и так далее. Так вот кто оприходовал эту безумно перекошенную душу и приделал ноги к ее дикому заряду! Рон Хаббард, американский основатель секты саентологов, запрещенной уже во многих странах мира! Все стало сразу ясно и с загадочным «американцем Ником», этим туманно промелькнувшим в книге ангелом-спасителем; и с неназванным волшебным Центром, якобы спасшим за 5 тысяч долларов так же туманно канувшего затем сына авторши.

Однако ж наша, оплодотворенная заморской ересью проповедница уже успела окучить «60 школ в Москве и еще одном городе», как она пишет – и как пишут ей с такой трогательной благодарностью детишки: «Мне очень понравилось, без Вас бы я столько не узнала… Для этого нужны лекции, чтобы заменить разговор с родителями… Для меня была интересна шкала тонов и еще когда у человека в голове меняются понятия… Лектор очень хороший и добрый…»

Таких откликов в книге было больше сотни – и писавшим их детишкам даже невдомек, что под видом спасения от наркотической иглы им заправляется другая, еще более коварная духовная игла. И эти их невинные писульки в адрес доброй тети, шастающей со своим бесплатным лекционным шприцем, могут стать писанными кровью закладными на их доверчивые души!

Но больше всего меня ошеломил гриф на шмуцтитуле: «Федеральная программа книгоиздания России». Чем только, тривиальным подкупом или страхом перед могучей сектой, громко отметившейся убийствами на московском вентиляторном заводе, – была добыта эта весьма непросто достижимая в книжном деле льгота? Но она давала одержимой тете, уже угробившей свою семью, нести от государственного имени основы мракобесия туда, где спит, опочив на своих терниях, наша прокуратура и не валялся федеральный конь действительной заботы о потомстве.

 

Вечером я позвонил Лидии Степановне, обитавшей на какой-то, как я мог понять, съемной квартире, – телефон не отвечал. Назавтра он не отзывался тоже – а когда ответил наконец, кто-то, попросив меня назваться, ответил, что такой здесь больше нет.

После чего последние мои сомнения в справедливости моей гипотезы о смерти бедной Юлии пропали. А вместе с ними – и обещанный мне, возможно, из ее же денег, гонорар.

 

Реклама: